Проживал по адресу: Сумгаит, 1
микрорайон, ул. Мира, д.5/7, кв.8
Работал плотником на хозрасчетном строительном участке треста "Агропромстрой"
Значит, дело было так. 18 февраля я пошел в больницу.
Мне сделали снимок - я жаловался на правое колено - и вроде нашли там
отложение солей. С этого же дня я лег на лечение. Но врачи анализов
даже не делали: ждали от меня каких-то денег, чтоб я им дал сто рублей,
и тогда только начали меня лечить. Я им денег не давал, и они не начинали
лечение.
А моя хнами (сватья), Римма
Халафян, 28 числа должна была справить
сороковины мужа. Ну, думаю, какой же я родственник, если не побываю
там. Спросил разрешения у врача. Врач мне сказал: "Я тебя отпускаю,
но чтоб вечером ты был в больнице". Я говорю: "Хорошо, обязательно
буду". Больница - через улицу от третьего микрорайона, всего метрах
в двухстах от Римминого дома, но мне 28-го утром сначала надо было переодеться.
И, значит, за мной заехал сын, отвез домой, я помылся, переоделся.
Сын хотел, чтоб мы поехали на сороковины на машине. Я не разрешил,
говорю: "Машину поставь на стоянку, а то - чем черт не шутит!
- возьмут и сожгут". За день до этого, 27 числа, я видел из окна
больницы, как на улицах жгли машины. Это было вечером, приблизительно
в пять-полшестого. Целые улицы были запружены народом. Крики, шум: "Долой
армян!". Лозунги, флаги. Чуть ли не каждую машину, которая попадается,
забрасывают камнями, ломают троллейбусы, автобусы. "Гоните армян
отсюда! Чтоб их духа здесь вообще не было! Убивайте, кто чем может!" -
такие вот крики доносились. Вот идет по улице толпа, и у нее свой главарь
есть, руководитель. В руках у него громкоговоритель, идет впереди и
командует по громкоговорителю: "Кричите ура! С криком, шумом идите,
чтоб армяне убежали отсюда... Уничтожайте армян!". Плотный такой
человек среднего роста, в черное был одет... Весь Сумгаит перемешался.
От 45 квартала до самой улицы Ленина, весь этот промежуток где-то в
два километра был заполнен толпами, ну, тысяч 20-30 народу было, не
меньше. Потом вроде бы успокоилось все это. Я зашел к себе в палату
и говорю: "Ребята, наверное, этим и кончились демонстрации".
А азербайджанцы, которые со мной лежали, говорят: "Это еще цветы,
посмотришь, что дальше будет". Я говорю: "Что будет?".
Один из них отвечает: "Армян всех будут убивать". "Слушай,
почему армян будут убивать?" - я не поверил этим словам. Хотя
своими глазами видел, как рядом с больницей остановили автобус и кричат: "Армяне
есть? Армяне есть? Выходите!". А чуть позже поймали одного армянина,
он вырвался из их рук и начал убегать. А эти, которые со мной в палате
лежали - они на другой стороне были, - смотрю, раз! -прибежали в палату,
бросились к этому окну. Я говорю: "В чем дело? В чем?". Говорят: "Армянин
убегает, не могут догнать". А один из них добавил: "А, ничего,
ему один день осталось жить, все равно завтра добьют его". И другой,
что тоже у нас в палате лежал, говорит: "Вот сегодня на улицах
армян всех бьют, машины жгут армянские, а завтра, - говорит, - будут
по квартирам лазить, и армян всех убивать, и жечь их дома". Я
спрашиваю: "Откуда ты знаешь?". Он отвечает: "Я тебе
не скажу, но я знаю, что это будет так".
И вот, значит, утром, как
я рассказывал, сын повез меня домой, я переоделся, и сын говорит: "Поедем
на машине".
Я говорю: "Нет, на машине не поедем, машину поставишь на стоянку".
Ну, он меня послушался. В это время пришла жена с ночной смены, сказала: "Давайте
я часок посплю, а потом вместе все поедем". Я говорю: "Ложись,
поспи, мы разбудим тебя". Но она так крепко заснула после ночной
смены, жалко стало будить, мы ее оставили и тихо втроем вышли: сын
мой Андрей, его жена Стелла и я. Пошли, значит, по улице Мира и там
видим на перекрестке: два человека там стоят, трое здесь стоят, пятеро
- еще где-то, маленькими кучками стоят. И там же много пожарных машин,
милицейских машин - все они тоже там стоят. Я говорю: "Видишь,
Андрей, наверное, опять что-то будет". Он отвечает: "Нет,
неужели?! Столько милиции, столько пожарных - неужели они не смогут
остановить их?". В общем, я сказал: "Что будет - то будет,
давай пошли".
Дошли до дома сватьи, видим - палатка, все уже готово, только столы
не накрыты. Я спрашиваю: "Когда поедем на кладбище?". Мне
говорят: "На кладбище уже поехали, мы уже ждем их оттуда".
Стелла даже обиделась: "Без меня, - говорит, - поехали на могилу
папы?". В скором времени вернулись с кладбища. И тут же мы быстро-быстро
накрыли столы. Я там не сидел, конечно, как близкий родственник присматривал
за всем, помогал чем мог. Ну там, значит, участковый милиционер был
и еще пятеро с ним милиционеров, вроде охранять нас будут. Они даже
сели с нами, по стакану чая выпили, мол, вы не бойтесь, ничего не будет,
все будет хорошо, все пройдет нормально. Наш тамада, руководитель стола,
сказал первый тост в память о покойном Мише, только хотел сказать второй,
смотрим - оттуда, со стороны улицы Дружбы, такая толпа идет! - как
черная туча. Наша милиция быстро-быстро повытаскивала из ограды по
одной железке
и - бегом туда. Значит, побежали, остановили они толпу. По-моему, эти
милиционеры сказали им: "Слушайте, пока мы здесь, не заходите
сюда, мы уйдем, потом что хотите, то и делайте". Я уверен, что
так и было. Значит, милиция вернулась от толпы и говорит: "Быстро
собирайте со столов, сейчас они будут здесь". Мы быстренько, за
10-15 минут собрали все, что было на столах, все собрали и отнесли
домой. Сумгаитцы, конечно, от такого страха в большинстве не пришли на
сороковины, но родственники из Баку приехали, там было спокойно. Увидев,
что такое дело, все быстро разъехались, по 7-8
человек втискивались в одну машину. Мы как близкие родственники остались
дома. Наша дорогая Римма говорит, что раз там мы ничего не ели, давайте
хоть дома стол накроем. Действительно, я там абсолютно ничего не ел.
Дома накрыли маленький стол, я там немножко покушал. Думаю, передохну
немного, очень я устал после столького, перенервничал и устал. Пошел,
немного прилег. Потом, когда встал, смотрю - наши как раз чай пьют,
и мне тоже налили. Одиннадцать стаканов чая на столе так и стояли.
Выпил стакан чая, и в это время смотрю - эта же толпа, этот же шум,
этот же крик: "Убивать армян!
Уничтожать! Сжигать!".
Они зашли во двор, эта черная масса. Вот, значит, наш, пятый дом стоит,
где мы отмечали сороковины, и напротив стоит шестой дом, между нами
где-то 30-35 метров, и вот в этом промежутке свободного места не было,
все было черно от этих мусульман. Они спросили у жителей шестого дома: "В
вашем доме армяне есть?". Ну, оттуда вроде ничего не ответили,
во всяком случае, окна были закрыты и мы ничего не слышали. А потом
из толпы говорят: "На третьем этаже армяне живут!". И смотрю,
все гурьбой поднялись на третий этаж в нашем подъезде. Не прошло и
двух-трех минут, слышу - Сашу, соседа, который живет на третьем этаже,
волоком тащат по лестницам. Он кричит, они его тащат. Вытащили прямо
на улицу. Я это видел с кухни. Там была и средняя дочка Риммы, Ира.
Ира кричит: "Дядь Сашу убивают! Дядь Сашу убивают!". Я говорю: "Слушай,
молчи, а то с нами будет такая же история! Молчи!". Мать оттащила
ее от окна. Сашу так избивали, что я думал, уже все... уже умер. Его,
как тряпку, взяли и выкинули в сторону. И следом смотрю - тащат его
жену, Лену, за волосы. Ее тоже вытащили на улицу, стали избивать. А
потом, значит, говорят, что на четвертом этаже тоже армяне живут. Там
Юра Авакян жил, я раньше с ним работал. Его убили, стащили вниз и сожгли
живого...
Я забыл сказать, что, прежде чем зайти домой, мы собрали палатку. Столы,
скамейки, которые взяли напрокат, тоже собрали, сложили друг на друга,
и палатку положили сверху, а железный каркас палатки остался стоять.
И когда они пришли во двор, один из них сказал: "жечь это или не
жечь?". Другой говорит: "Кого ты ждешь? Жечь армянскую палатку!".
И там - не знаю, бензином облили или бумагу подожгли - смотрю - как
загорелось! Ира говорит: "Может, выйти, сказать, чтоб не жгли?". "Слушай,
ты дура, что ли, - я говорю, - зачем? Чтобы нас тоже сожгли? В этой
же палатке?". А пламя поднялось аж до пятого этажа. Юру кинули
в этот самый огонь...
Так вот, когда я увидел, как избивают Сашу, понял, что это же самое
может с нами случиться. И слышу, как кто-то говорит во дворе: "На
первом этаже тоже армяне живут". Другой отвечает: "Там не
армяне, там лезгины, не надо их трогать". В это время из соседней
квартиры пришла звонить одна азербайджанка, мол, Сашу убили, надо скорую
помощь позвать, может, он живой еще. Она позвонила туда, сюда, а потом
- своему брату, мол, здесь, в нашем подъезде, такое творится, скорее
приходи сюда, может, нас тоже начнут убивать. Я говорю: "Ты же
мусульманка, зачем тебя будут убивать? Это нас убивают". Она трубку
положила и хотела выйти. Я не дал ей выйти. В это время в наше окно
залетел первый камень. Римма говорит: "Давайте все спустимся в
подвал". Я говорю: "Правильно, все заходите в подвал, быстро".
А мой сын, Андрей, говорит: "Если, папа, все зайдем - значит,
я тоже захожу, если кто-то останется - значит, я тоже не зайду".
Я поругал его и сказал: "Заходи быстренько!". Он меня послушался,
и все десять человек, которые были дома, - всех я спустил в подвал.
Там
был старенький половик, коврик; этим половиком я закрыл сверху люк
и посуду, которую взяли напрокат, положил поверх коврика на люк, чтоб
не было заметно.
Я остался один. И как вот этот, в клетке, белый медведь-видели вы?
- ходит из одного угла в другой- точно так же я хожу взад-вперед по
квартире. Перед глазами смерть уже, все... Думаю: они молодые, пусть
живут, а я - черт с ним! - уже 53 года прожил, пусть меня убьют, ничего
страшного не будет. И вот, когда первый камень залетел, я думаю: уже
все, к нам тоже ворвались. И смотрю - камень за камнем, камень за камнем.
Они поломали все окна.
А эта мусульманка вот, девушка, после того, как наши спустились в подвал,
какое-то время еще была у нас, я ее не отпускал. Она хочет дверь открыть,
я ее - раз! - оттаскиваю от двери, она опять, я - раз! - опять оттаскиваю.
А потом брат ее увидел со двора, и оттуда кричит: "Что, ты омертвела
там?! Выходи!". Она говорит: "Меня не отпускают, не дают
выйти". Я отпустил ее, через кухонное окно ее вытащили. А держал
я ее, потому что нельзя было дверь открывать, из подъезда сразу бы
зашли, поняли бы, что это армянская квартира. Я же слышал мнение, что
здесь лезгины живут. Значит, вытащили ее из окна, и смотрю - через
окно, через дверь, через веранду, с трех сторон они стали врываться
к нам. Я тут же ушел в спальню, и там шифоньер был - придвинул его
к двери. Они, как зашли в гостиную, говорят: "Э-э, здесь много
чего есть! Все заходите сюда!". Там у нас оставалась водка, нам
же не дали отметить сороковины. Слышу, что один из них раздает водку.
В ящике было вино, 18 бутылок; они это вино все разбили, прямо в комнате,
словно из ведра воду вылили. Вино разбили, а водку не разбили, всю
раздали по одной бутылке. И один говорит: "Здесь магнитофон. Магнитофон
-мой!". Другой говорит: "Ковер мой!". "Слушай,
- кричит еще один, - у них и пианино есть". Они открыли пианино.
Открыли пианино, и, как я понял, кое у кого из них было музыкальное
образование, потому что играли они на пианино хорошо, свои мелодии,
песни. Один играет , другой говорит - отойди, я тоже буду играть; играет
этот -следующий говорит- отойди, я тоже. Наверное, человека четыре
играли так на пианино, и все играли отлично.
Стали толкать дверь спальни, шифоньер сдвинулся, они зашли, я прижался
к стене за шифоньером. Пошли в мою сторону, увидели меня. И один сразу
говорит: "А-а, сукин сын, ты здесь!". Они по-своему, конечно,
говорили. "Сукин сын, - говорит, - ты здесь?! Мы тебя нашли!".
Обе комнаты черным-черны от них, места свободного в квартире не стало,
даже на кровати залезли. Молодые, здоровые парни от 18 до 25 лет. И
не оборванцы были, не в рабочей одежде; они были хорошо одеты: у кого
куртка, у кого плащ кожаный с погончиками, модный. Когда были во дворе,
вроде у них в руках ничего не было. А сейчас, смотрю, у них такие железные
блестящие ломики, не знаю, из рукавов вытащили или где-то еще это было
у них спрятано; ломики где-то сантиметров 40 или 50, вытащили, у каждого
в руках блестят. Я говорю: "Слушайте, ребята, что хотите - берите
из дома, но меня не трогайте". "Сукин сын, ты еще осмеливаешься
говорить?!" - и как начали меня бить
по голове, я чувствую - кровь прямо хлещет из моей головы... Где-то
раз пять меня стукнули ломиком. Я же говорю, у них были специально
приготовленные ломики, на токарном станке, мне кажется, заточены были.
Это не одного дня работа. Все одного размера, чтоб в рукаве помещались.
И где-то после я слыхал, что на трубопрокатном заводе эти железки были
специально заточены - на станке.
Значит, они меня стукнули где-то пять раз в квартире, а один из них
- он стоял прямо на кровати - как дал мне ногой: по левому глазу,
я думал - все, с глазом кончено. Вот как насосом качаешь камеру - точно
так же,чувствую, глаз пухнет, пухнет. А с правого глаза я не успевал
кровь вытирать, чтоб видеть. У меня на безымянном пальце правой руки
было кольцо.. До сих пор этот палец не сгибается: они вот этой самой
железкой ударили по кольцу, кольцо отлетело, и они его взяли. Часы
сняли. В кармане были деньги - сразу забрали, даже мелочь. С собой
были водительские права, паспорт - забрали. Пиджак сняли через голову...
А я утираю с целого глаза кровь и как будто через красное вижу их звериные
морды. Я узнал одного из них, одного узнал: его зовут Мяркяз, в переводе
это означает "центр", не знаю, поймали его или до сих пор
ходит на свободе. Он живет в "нахалстрое" и давно живет,
квартиры у него нет. Лет ему приблизительно 40-42. Знаю, что он работает
в поселке Хырдалан, в ПМК-18 - так раньше называлось это учреждение,
а потом переименовали в МПМК-25. Их пять братьев, и все живут там,
в этом "нахалстрое". Одного брата, младшего, они отправили
в деревню, там, кажется, у них мать и отец, старики. Правда, этот Мяркяз
не бил меня, даже близко не подходил, тоже узнал меня и отвернулся.
Вот, значит когда меня начали избивать и глаз мне выбили, по зубам
дали так, что все до сих пор шатаются, один среди них говорит: "Здесь
мы его убьем - никто не увидит. Вытащим его на улицу, там, на улице,
будем убивать". Я обрадовался. Я думаю: "Это хорошо. Наши
в подвале не услышат мои крики". Хоть столько и били меня, но
я не издал ни звука, потому что, думаю, молодой он, сын мой, будет
оттуда кричать и узнают их место. Я, значит, когда сказали, мол, вытащить,
убить на улице, обрадовался. И когда они меня от стенки оттащили, я упал.
Оказывается, я был почти что без сознания. Но когда меня вытаскивали
через общую дверь и в лицо ударил свежий
воздух, я как будто снова ожил. Вытащили уже из подъезда, смотрю -
там такой костер горит, и они говорят: "Давайте его тоже... в
костер". И откуда у меня сверхъестественная сила взялась после
стольких ударов?! - я их взял двоих, друг об друга стукнул - у меня
нашлась такая сила. И один упал туда, другой упал сюда. Бог мне дал
и рост, и силу. И хоть я в больнице лежал, нога у меня болела, но,
наверное, ни одна машина меня бы не догнала - так бежал я от страха.
Молодые ребята, где-то 25-30 человек, погнались за мной, кричат: "Лови!
Держи его!..". И я бежал. Пробежал где-то метров 100-150, смотрю
- как раз едет милицейская машина, "Волга -ГАЗ 24". Потихоньку
так ехала и передо мной стала. Я думаю: "Хорошо, он, наверное,
хочет меня от них спасти". Я взялся за ручку, хотел открыть, но
машина так рванула с места, что я чуть не упал. Раз! - уехали себе.
Милиция, милиция... пожалуйста! Машина уехала, а я - опять бежать.
Левый глаз не видит совсем, а с правого глаза я только успеваю вытирать
кровь, чтоб видеть, куда бегу. Когда милиция отъехала, я понял, что
здесь мне нет спасения, и побежал дальше. И они за мной. У меня скорость
сбавилась уже. И они кричат... Передо мной оказались трое: двое мужчин
и старая женщина; старуха прижалась к забору, чтобы не остаться под
ногами толпы, а эти двое... Толпа кричит: "Ловите, ловите! Армянин
убегает! Ловите!", и эти сволочи, эти двое меня поймали. И тут
же те сзади подоспели. Подоспели, значит, и опять меня по голове этими
же ломиками, только били теперь сзади, по затылку. Места ударов видны,
швы - все видно на голове. Я тут же потерял память и упал. Упал и только
чувствую, что меня все еще бьют по спине. Как будто бьют по бревну:
я уже не чувствую, что они бьют, не чувствую боли, я чувствую только
шум, слышно, что они меня бьют. Пинками по ребрам. У меня ушибы сейчас,
когда я кашляю - головокружение начинается, рвота с кровью. Прошло
уже больше полутора месяцев, а у меня еще такое состояние, кашляю с
кровью. Я даже сыну показывал, где меня повалили. Я ему показал и говорю: "Ведро
крови я здесь пролил". Это было между зданиями роддома и больницы.
Они меня били, били и сочли мертвым. И говорят: "Пошли
обратно". Как будто во сне я услышал это.
Когда они ушли, я уже ничего не чувствовал. Не знаю, сколько я там
лежал, много или мало. Потом чувствую - человек ко мне подошел, как
будто во сне чувствую, что кто-то меня трогает, русская бабушка: "Сынок,
сынок!". Я будто во сне... или не во сне... Потом я очнулся и
говорю: "Что?". "Сынок, ты живой?". Я говорю: "Да,
живой". "Вставай, - говорит, - уходи, эти сволочи придут
сюда обратно". Она мне помогла, подняла с земли, довела меня до
маленького сада перед больницей. До этого сада довела и говорит: "Я
вернусь, а то они увидят, что я тебе помогаю, меня тоже убьют".
Я по этому саду, думая, что вот-вот свалюсь, кое-как дошел до больницы,
до приемной. Постучался в дверь, и сразу врач пришел. Увидел меня и
сразу закрыл лицо руками. Чтоб не видеть меня, до того я был страшен.
Такой страшный был, что никто не хотел на меня смотреть. И вот этот
врач продержал меня там где-то три часа. Три часа. Ничего не делал.
Когда у меня началась лихорадка, дергаться стал, словно концы отдаю,
они тоже испугались. И там была медсестра, Полина, армянка, я ее хорошо
знаю. Врач говорит: "Давай, Полина, сделай ему два укола".
Я говорю: "Полина, ты смотри, что набираешь в шприц. А то, не
дай бог, наберешь другое - я, черт с ним, все равно умираю - окажется,
что сама армянина убила. Они могут и такое устроить". Она посмотрела
ампулы: в одной был анальгин, в другой морфий или что-то такое. Она
говорит: "Дядя Бармен, ты не бойся, это обезболивающее".
Сделала она эти уколы, после этого я попросил у нее сигареты. Принесла
откуда-то мне одну сигарету. Я закурил. Они не помогли мне даже помыться,
смыть всю эту кровь. Врач мне говорит: "Иди помойся". Я пошел,
промыл только глаза, на большее сил не хватило. Потом видят, что я
уже совсем дрожу. Этот врач - молодой он был, с усами - провел меня
в какую-то маленькую комнату, там был маленький диванчик, говорит: "Ложись
на этот диван". Я полежал где-то минут десять, потом пришли, оттуда
меня забрали на третий этаж. Подняли на третий этаж, и он взялся шить
мне голову, швы накладывать. Без укола, без ничего... какое там! -
даже не почистили, не помыли голову. Как он колет, тянет нить - я прямо
с иголкой поднимаюсь. Я говорю: "Доктор, слушай, я тоже человек,
я, пока у меня сердце работает, тоже ведь боль чувствую. Давай делай
укол". "Ты и так здоров,
потерпишь", - говорит. В общем, он мне швы наложил. Какой-то тряпкой
- бинта у них не было или пожалели для меня? - обмотали мне голову
и положили меня в седьмую палату. Четвертый этаж, седьмая палата.
А я же не знаю, что с нашими случилось в подвале. Я все о них думаю.
Думаю, нашли их или не нашли? И вот ночь переночевал я там, никаких
сведений о них у меня нет Утром, где-то в десять часов, я спустился
на третий этаж, где хирургическое отделение, и говорю: "Слушайте,
вы мне перевязку будете делать или я так и буду ходить с этой тряпкой?".
Медсестра говорит: "Сейчас еще рано, придешь в двенадцать часов".
А эта сестра была русская, я и говорю: "Слушай, у вас здесь телефона
нету позвонить, узнать, что с родными, живы или нет?". Она мне
говорит, что телефон есть в комнате, где доктора сидят, врачи. В ординаторской.
Говорит: "Иди, позвони оттуда". Ну, я по коридору начал идти
- идти трудно! - нашел эту ординаторскую, смотрю - тот же самый врач,
который мне голову шил, и еще какая-то женщина в белом халате сидят
там. Я по-культурному попросил, говорю: "Извиняюсь, можно позвонить?".
Как эта женщина - я не знаю, кто она такая, врачиха она, или медсестра,
или сестра-хозяйка, - как она кинулась на меня: "Вам и этого мало!
Вашу нацию надо вообще уничтожить, чтоб вас не было вообще в мире!
Будь, - говорит, - у меня такая возможность, я бы этой иглой уничтожила
всю вашу армянскую нацию!". Вот. Эта женщина все это мне говорит.
И тут я заплакал... Этого я уже не мог вынести... заплакал...
В общем, не дала она мне позвонить, и я так и не мог узнать, где жена,
где дети мои, что там с нашими в подвале стало. Потом оказалось, все
живы-здоровы, а жене сказали, что меня убили.
И вот пришел наш завотделением и еще какой-то врач и говорят: "Кто
здесь из раненых армян? Им надо из больницы уходить. Машины внизу ждут
вас. Отвезут вас в Баку". Я говорю заведующему отделением: "Слушай,
как я могу уйти? Тут дети, жена, не знаю, где они". "Нет,
- говорит, - надо вам уходить отсюда". И силой меня вытолкнули
из больницы, потому что этой ночью, сказал он, будет нападение на больницу. "Из-за
вас, армян, мы должны страдать, что ли? - говорит. - Чтобы нашу
больницу сожгли?!". Я говорю: "Слушай, эту больницу я сам
строил, своими руками строил, и неужели вы меня отсюда выгоните?". "Из-за
вас, - отвечает, - мы страдать не будем. Внизу ждет скорая помощь,
спускайтесь и садитесь туда". Что делать? Раз выгоняют, надо выходить.
Спустился, сел в скорую помощь. Кроме меня, там было еще четверо, один
на другом прямо. Все армяне, все в тяжелом состоянии. Я их знаю - это
дети Согомона и его внучка: братья Александр и Юрий и их сестра Мариэтта
с дочкой лет десяти. Фамилия Мариэтты - Саянц, а какая фамилия у сыновей
Согомона - не знаю. Все трое взрослых были сильно избиты. Особенно
тяжелым было состояние Юры и Мариэтты, страшно были избиты. Ребенка
не тронули, но девочка от страха аж почернела, сжалась комочком в ногах
матери.
Нас пятерых загнали в скорую помощь, и надо было ехать теперь в Баку,
а в городе полно еще этих толп. И как только мы отъехали от больницы,
за нами кинулись, начали швырять в нас камни. Все стекла поломали в
машине. Там была постель, я взял одеяло и заложил разбитое окно, чтобы
камни не попали нам в голову. А мы легли прямо на пол. Шофер видит,
что не может ехать - а там как раз рядом было здание больницы скорой
помощи, - он взял и завернул, въехал прямо внутрь здания. Больница
скорой помощи, туда внутрь машины заезжают. И простояли мы там где-то
часа четыре. Толпа, которая с камнями кинулась за нами, начала ломать
ворота больницы. Им, видно, нужно было добить нас, убрать свидетелей.
Но ворота там железные, и они не смогли сломать. Тогда они взяли какой-то
автобус, шофера выкинули, сами сели за руль - там улицы узкие, развернуться
негде - и стали этим автобусом задним ходом таранить ворота. А шофер
скорой помощи пришел и говорит: "Машину мою жалко, найдут сейчас
и сожгут". А я: "Негодяй, машину жалеть надо или пять человек,
что здесь лежат?!". "Там, - говорит, -"Жигули" сожженные,
семьей хотели убежать - их сожгли". Я посмотрел - там машина,
но уже не разберешь, "Жигули" или что. И внутри пять человек,
черные-черные, сожженные... Семьей, видимо, они хотели убежать. Их
где-то перехватили и сожгли. Это я своими глазами видел. Машина была
абсолютно черная, не различишь, "Жигули" или "Москвич",
ни номеров, ни стекол, ни колес - ничего. Они затащили ее в больницу
скорой помощи, внутрь здания, затащили или завезли, а может - на
буксире... Я не знаю, каким образом очутилась там эта машина. И пять
трупов... Кости все видать их... Черепа видать...
Шофер скорой помощи говорит: "Вот видишь, пять человек сожгли.
Сейчас моя машина будет в таком же виде". И где-то мы четыре часа
там сидели, в этой скорой помощи, как мертвецы. Шофер отходит, потом
приходит, отходит-приходит. "Вы ложитесь, - говорит, - не дышите".
И вот немножко успокоилось это все. Открыли ворота, и тут же из больницы
выехала одна скорая помощь и уехала. Не знаю, для чего эта скорая помощь
уехала, но как только она выехала, толпа оттуда ушла. В здании скорой
помощи стало как будто поспокойнее. Потом смотрю - во двор с другой
стороны заехали "Жигули" и там сидят гаишники. Нашему шоферу
говорят: "Давай, езжай за нами". И ворота открылись: впереди
ГАИ, а наша скорая помощь сзади. Но поехали не по бакинской дороге,
смотрю - едем в сторону моря, потом завернули в поселок Джорат, оттуда
- в 17 микрорайон, через поселок Сарай, всякими окольными дорогами...
И когда наконец выехали на трассу и я увидел большую толпу милиции,
военных, танки, - я спокойно вздохнул, думаю, слава богу, я, наверное,
остался жив. И нас отвезли в Баку.
В Баку, правда, нас нормально встретили, врачи в республиканской больнице
- там и армяне были, и русские, и евреи, и азербайджанцы, - зазря говорить
не буду, отнеслись к нам хорошо. Неплохо. В этой больнице и нашли меня
жена, сын и родные. Искали меня они по больницам и по моргам. Андрей
сказал, что они чуть ли не до утра простояли в подвале ни живые ни
мертвые. Их военные вывезли.
Девятого марта, когда меня выписывали из бакинской больницы, ко мне
зашли следователи. Я у них сразу спросил: "Ребята, вы откуда?".
Они были все русские. Говорят: "Из Комитета". Я спрашиваю: "Из
какого Комитета?". Отвечают: "Из Баку", я говорю: "Я
вам показания не буду давать". - "Почему?"-"Потому
что на бумаге и останется". Они все-таки меня заставили, чтоб
я им все рассказал. Я рассказал им то же самое. Потом, значит, меня
и еще двоих пострадавших на скорой помощи привезли обратно в Сумгаит.
В больничной одежде мы были, в байковых халатах. В таком виде мы зашли
в горком. Поднялись на третий этаж: нам сказали, что генерал сидит
на третьем этаже - я рвался к нему, чтобы все ему рассказать, все,
что было со мной, что делали с армянским народом, - но нам не давали
зайти к нему, его солдаты охраняли. Мы не послушались, силой зашли
к нему. Генерал увидел нас троих: "Откуда, -говорит, - они?".
Я говорю: "Из тюрьмы сбежали". И он сказал: "Их переодеть,
потом ко мне". Нас уговорили и на этой же скорой помощи повезли
в пансионат переодевать. Они мне дали вот этот костюм, который сейчас
на мне, переодели и говорят: "Тут министр какой-то есть, Сеидов,
ты можешь к нему обратиться". Я поднялся на второй этаж, нашел
этого Сеидова, председателя Совета Министров Азербайджана, и лицом
к лицу с ним говорил. Я говорю: "Слушайте, вы министр?" - "Да,
министр". - "У меня к вам просьба. Я хочу уехать на своей
машине в Ставрополь, от зверей уехать, ближе к людям. Хочу туда, помогите
мне уехать". Ну, он сказал мне, мол, ты что, не мужчина? Ты не
можешь сам поехать на своей машине? У тебя должно быть мужское сердце...
то-се. Словом, никакой помощи не будет, как хочешь, так и езжай. Я
ему сказал тогда: "Ты не министр - ты пастух". И тут мне
с сердцем стало плохо, я упал, он вызвал врачей, меня забрали вниз,
сделали какие-то уколы, и я ожил снова... Вот такие, значит дела.
И потом 14 марта всем семейством уехали из этого Сумгаита в Баку и
стали ждать 24 число. На этот день у нас билеты были на Ереван. И вот
мы на самолете прилетели сюда. Спасибо армянскому народу, нас встретили
в аэропорту, положили меня в больницу, сейчас лечат как нужно. Сейчас
пока я нуждаюсь в лечении, мой врач сказал: "Тебе еще два месяца
нужен постельный режим. Я хоть тебя и выписываю, но тебе нужен покой.
Поезжай в пансионат, побудь со своей семьей, отдохни. Тут тяжело больные,
- говорит, - тебе нельзя их видеть...".
