Проживала по адресу: Сумгаит, 3
микрорайон, д.5/2, кв.42
Работала расчетным бухгалтером в сумгаитском управлении "Вторсырье"
У меня был день рождения. Вообще-то он 26 февраля,
но его праздновали 27-го, потому что родственники могли приехать только
на субботу-воскресенье. О том, что в городе что-то происходит, я догадалась,
когда вышла 27-го купить бутылку шампанского к праздничному столу.
Когда я шла по городу, то видела толпы милиционеров, и мне сказали,
что возле Института нефти и химии собралась молодежь и что будет демонстрация,
чему я сильно удивилась, так как не могла понять: в связи с чем это?
А вечером у нас отмечали мой день рождения, было много гостей, а потом,
где-то часам к одиннадцати, слышим, какие-то крики на улице, шум, стекла
бьют... Мы вышли на балкон - а там демонстрация, и кричат: "Долой
армян из Азербайджана!". Ну, а я разозлилась и крикнула: "Долой
тогда азербайджанцев из Азербайджана!". Я ведь тоже родилась в
Азербайджане, и у меня такие же права, как и у них. Равноправные мы.
Все равно ведь живем в Союзе. Ну вот, я и раскричалась. Ну, и сказала
еще: "Чушки вы... чушками были, чушками и останетесь, никогда
в людей не превратитесь".
Гости разошлись, у нас дома остались только приехавшие из Баку мой
дядя Рафик, его дочь Аида и сын Артур. Аиде 21 год, Артуру - 18 лет.
На следующий день, 28 февраля, были сороковины дяди Миши Халафяна,
и у нашего дома собралось очень много людей. Семья
Халафянов жила в
нашем подъезде на первом этаже в 38 квартире. Моя мать с утра поехала
печь для них хлеб - она кондитер и хотела сама испечь хлеб для сороковин.
Но тетя Римма Халафян, вернувшись с кладбища, сказала, что хлеб не
нужен, и я позвонила маме, чтобы сообщить ей об этом и сказать: приезжай,
мол, домой. Чтобы не сорвалось проведение сороковин, тетя Римма Халафян
наняла милиционеров, она заплатила им 200 рублей, чтобы демонстранты
им не помешали. Ну вот. А мать моя сильно удивилась этому. Скоро ее
начальник привез мать домой. Ехали они окольными путями, чтобы, не
дай бог, не напороться на эту озверелую толпу.
Люди уже вернулись с кладбища. Во дворе была натянута большая палатка,
под которой накрыли столы, и гости уже садились. А народу было много,
потому что дядю Мишу все очень уважали - хороший он был человек. И
вот в час дня сели за столы. А потом смотрю, что-то засуетился Андрей,
зять тети Риммы. Там и Жанна была, сестра моя. Вижу, они бегут в палатку,
хватают что-то и бегом несут в квартиру, потом -опять в палатку, оттуда
- в квартиру. Так вот бегом они и носили. А я не могу понять, в чем
дело. А потом пришла Жанка и говорит: "Ира, там целая толпа пришла...".
Я говорю: "Слушай, ну неужели ты думаешь, что они ворвутся?".
Я не знаю, как можно в чужую квартиру... не то чтобы постучаться, зайти,
а ворваться? Что это такое? Она говорит: "Ты что? Они так агрессивно
настроены, это черт-те что будет". Честно говоря, я вообще не
думала, я не предполагала... А тут еще с маминой работы позвонили,
сказали, чтобы мы никуда не выходили, - там такое творится, что страшно!
Потом звонила Жаннина подружка Оля, сказала, что, когда она в субботу
возвращалась с ночной смены, ее остановили, схватили за горло, стали
спрашивать, армянка она или русская. Оля очень сильно перепугалась,
а один парень сказал: "Вы что, не видите, что она русская? Чего
вы к ней пристали?". Олю отпустили. Она быстро побежала домой
и вот теперь позвонила нам, чтобы мы ни в коем случае не выходили из
дому. Честно говоря, мне это показалось смешным: ну как можно не выходить
из дому? Мало ли что? Это мой город. Это мой родной край. Я здесь родилась.
Кто имеет право запретить мне что-то делать - я этого вообще не понимала.
Тем не менее мы послушались и никуда не выходили.
А наши родственники дядя Рафик, Аида и Артур хотели выехать. Приехали
знакомые с маминой работы, сказали, что сами отвезут их на автостанцию
и посадят в автобус до Баку. Мы
их проводили, попрощались, они вышли. Поехали они, значит, на автовокзал,
а там, оказывается, огромная толпа, и автовокзал уже полностью окружен.
И из этой толпы очень подозрительно смотрели на Аиду, потому что если
дядю и Артура из-за их смуглости можно еще принять за азербайджанцев,
то Аида - типичная светлокожая армянка. Наши покружились-покружились,
увидели, что автобусы не ходят, и вернулись к нам. Аида поделилась
впечатлениями, говорит: "У них такие страшные лица... непонятно,
окружили нас. - Говорит: - У вас в Сумгаите такое творится! Как это
возможно? Вернусь в Баку и расскажу там, что у вас здесь происходит...".
Мы посмеялись, говорим: "Ничего не может быть, ничего не будет".
Ну, кто может ворваться ко мне в квартиру?
Сели мы, смотрим какую-то передачу по телевизору, сказку, кажется.
И тут - вновь крики, возгласы. Мы побежали на кухню и стали смотреть
в окно. В этот момент мама закричала: "Уходите, уходите - они
бросают камни!".
Я забыла сказать, что 28 числа толпа появилась у нашего дома еще до
начала сороковин - где-то в 10-11 часов утра. Милиция вроде стала
разгонять их - они бегут и смеются. И там среди них был один парень
- невысокого роста, плотный такой. И тут соседка из подъезда рядом
с нашим говорит сверху: "Как вам не стыдно, что вы делаете? Столько
лет вместе жили". А этот парень ответил: "Вот подожди, в
6 часов мы вернемся - будет тогда здесь кладбище". Ну, мы посмеялись
тогда.
И вот вернулись. Было уже где-то полпятого. Мама закричала: "Уходите,
уходите!". А они во дворе что-то кричат, потом начали бить окна,
и вдруг кто-то крикнул внизу: "В сорок второй квартире живут две
красивые девушки!". И вся эта оголтелая толпа кинулась к нам на
третий этаж. Стоят уже у дверей. Мама кричит: "Откройте дверь,
они все равно выломают". Мы даже не успели подойти к дверям...
Они выломали дверь, но почему-то застыли на лестнице. Там их было человек
50-60, если не больше. Я вышла к ним, говорю: "Как вам не стыдно!
Я так же, как и вы, родилась здесь, что я вам плохого сделала? Если вы
такие сильные, то поезжайте в Карабах. Что вы, - говорю, - как воронье,
стаями летаете? В одиночку ни на что
вы не способны?". А они мне говорят: "Автобуса нам не дали,
чтобы мы поехали туда. На них". Я повернулась, с левой стороны
стоял один парень - лицо мне показалось знакомым, я вспомнила, что
работала с ним. Раньше я работала на домостроительном комбинате товароведом,
и он там работал рабочим на складе. Его зовут, по-моему, Сафар. Ну,
и обращаюсь я к нему: "Как тебе не стыдно? Я же вместе с тобой
работала. Я же никогда тебе ничего плохого не делала". Они удивились,
что я его знаю. И так вот стали. Все стоят, на меня смотрят. И в этот
момент из толпы вышел один очень высокий парень - на нем был серый
дутый плащ, серый пуловер, из-под пуловера выглядывала розовая кофта.
Я же
стояла перед ними в халате. И он взял меня за воротник халата и говорит: "Иди
сюда, я тебе покажу, что мне от тебя надо". До этого он стоял,
наверное, сзади и появился как-то невзначай, схватил меня, мол, иди
сюда. Я очень сильно испугалась, закричала, позвала на помощь маму...
И в это время мама с папой просто оттеснили меня от него, а он схватил
маму и выволок. Другие в это время выволокли отца. Я кинулась на балкон,
а Жанна стоит, не двигается. Я ей кричу: "Беги на балкон!".
И мы выбежали. А внизу проходят женщины, мужчины - азербайджанцы -
и смеются, глядя на нас. Я зову на помощь, кричу: "Помогите! Вызовите
милицию"... Да, я забыла сказать, что, когда они к нам врывались,
я набирала 02. Я набрала 02 и говорю: "К нам ворвались!".
А мне ответили: "Что мы можем сделать?". Вот этого я никогда
не забуду, что наша милиция вот такая вот. Как говорится, наша милиция
не стережет, а с меня дерет. Я в этом уверена. Я вообще не верю нашей
милиции. Во всяком случае, милиции Азербайджана. Не верю...
Ну, вот, они ворвались уже в квартиру и видят, что я набрала 02, вырвали
телефонный аппарат и швырнули в меня. Я просто увернулась, оттолкнула
кого-то и побежала на балкон. Жанна - за мной. А Аида была так ошарашена,
что не сдвинулась с месте и осталась в комнате. А они уже били посуду,
хрусталь, стулом ударили по серванту, поломали и перевернули его. Аида
им говорит: "Что вы делаете? Что вы делаете?". Один из них
повернулся и дал ей пощечину. Она ответила тем же. Тогда ее схватили
и поволокли
на кровать. Поволокли на кровать,
а дядя в это время был там - он закрыл ее своим телом, чтобы не трогали.
У нас на балконе были нержавеющие трубы - мы собирались делать ремонт,
я схватила трубу и думаю, мало ли что. А у меня много книг было, я
ими очень увлекаюсь. Они перевернули до этого книжный шкаф, и в этом
нагромождении книг они не могли из комнаты ворваться на балкон, где
находились мы с Жанной. Только один пролез. Я ему сказала: "Мне
ничего не стоит, я тебя убью, а сама выброшусь. Мне ничего не стоит.
Что мне терять уже?". Он так на меня посмотрел, видать, понял,
что я уже на все решусь: терять мне нечего, как бы я стала жить, такая
вот, после всего этого? И он посмотрел на меня, посмотрел на эту трубу
- она была такая увесистая - и развернулся, ударил Жанну. Очень сильно
ударил в живот - она аж скорчилась и присела от боли. В это время другие
их стали звать. Позвали, и они поднялись, по-моему, на четвертый этаж,
там жили две армянские семьи - Григорянов и Авакянов. Артур улучил
минутку и спустился за моим отцом. Наверное, они думали, что Артур
вместе с ними, потому что он тоже молодой. Он спустился и привел со
двора отца. Отец мой был в таком страшном состоянии... невозможно описать...
Мне говорят... я не знаю, что со мной случилось тогда - может, минутное
помешательство, может, что еще, потому что Аида и Артур говорят: "Ты
стала танцевать и говорить - "Папу убили!". Артур дал мне
пощечину, чтобы я пришла в себя, а Жанна накричала. Сознание вернулось
ко мне, я не знаю, как это назвать... Я пришла в себя, но после того,
как увидела, что творится в доме, - у меня опять голова пошла кругом.
Вся квартира была перевернута верх дном: груды битой посуды, рубцы
на стенках от наших ваз - вазы, я видела, они швыряли в стены. Да и
вообще, передать невозможно... Сломанная люстра, зависшая и качающаяся
на одном проводе...
Мы думали, что уже все - больше ничего не будет. Оказывается, они просто
поднялись наверх для того, чтоб теперь уже там громить. Тут Артур говорит: "Давайте
вы лучше прячьтесь", у нас дома была кладовка, мы там хранили
чемоданы. Ну и мы, три сестры, полезли туда - я, Аида и Жанна.
Спрятались там, закрыли двери, а дядя Рафик с Артуром полезли под кровати
в спальне родителей. Это у нас смежная комната. Не спрятались только
мама с папой. Когда выломали нашу дверь, их сразу выволокли во двор,
и когда потом, после их первого ухода, мама поднялась домой, она была
вообще без ничего. Они разодрали на ней всю одежду, вырвали из уха
серьгу - серьга не была на защелке, а насчет второй серьги один из
них сказал: "Так твою мать, снимай! А то вместе с ухом оторву".
Мать сняла и говорит: "Ты мне в сыновья годишься! Неужели ты со
своей матерью можешь такое сделать!". И когда мать после всего
этого уже поднялась и дядя Рафик дал ей. халат, она стала нас ругать,
мол, я в пятницу кричала с балкона и, наверное, кто-то запомнил, и
вот пришли к нам. А отец, я уже говорила, был в тяжелом состоянии -
его сильно избили и зубы выбили. Он был уже без сознания. Его били
ногами, тащили вниз за ноги по лестницам, а голова билась по ступеням.
Отец потом вспоминал, когда мы вместе в больнице лежали, что его спрашивали: "Какая
у тебя рука сломана?". Значит, кто-то знал, что у отца сломана
рука - он инвалид, повредил руку на строительстве, она у него не разгибается.
Значит, когда отца спросили о руке, он показал не ту руку, которая
в действительности сломана, а другую, то есть он хотел защитить свою
поломанную руку. А они сбили его на землю и стали топтать эту руку.
В прямом смысле слова. Он лежал в больнице, а пальцы были такие распухшие,
особенно один, большой палец.
После того, как они ворвались в первый раз, мама побежала наверх звонить,
потому что у нас телефон разбили. Сказала Вале, невестке тети Эммы
(Эммы Григорян, ее убили): "Валя, позвони, ты не видишь, что здесь
творится?". А Валя не открывает дверь, плачет, у нее двое детей,
и Неля, другая невестка тети Эммы, приехала как раз отдыхать к свекрови,
у Нели тоже двое детей. Валя плачет, говорит: "Тетя Лена, мы позвонили,
тетя Лена, сказали, что выехали". Но что-то так они до нас и не
доехали.
Мы с сестрами спрятались в кладовке, Артур с дядей Рафиком залезли
под кровати в родительской спальне. Мой отец в это время лежал без сознания
в нашей комнате, а мать вновь вышла звонить. В это время они ворвались
к нам во второй
раз. Опять был удар в дверь, дверь вылетела. Вылетела в полном смысле,
слетела с петель. Вот они ворвались в спальню. Там у нас конфеты лежали,
подарки мне на день рождения. И вот один из них стал кричать: "Смотрите,
импортные конфеты!". Ну, и они набросились на коробку. Кто-то
схватил ковер, потом хотели собрать одеяла, матрасы - я видела все
в щелочку. Когда один из этих бандитов начал собирать одеяла и матрасы,
то увидел под кроватями дядю Рафика, испугался и заорал: "Армянин!".
Заорал и выбежал. Они вернулись в спальню уже с топором - так Артур
сказал. Только замахнулись топором на дядю Рафика, как выскочил Артур
и перевернул на них свою кровать. Бандиты снова выбежали и стали собирать
своих, потом, вызвав подмогу, вошли снова в спальню, вывели оттуда
дядю Рафика и Артура и начали бить их в соседней комнате. Потом один
из них говорит: "С ними девочки были, ищите девочек". И они
стали рыскать по квартире, заглядывать под кровати, потом потянули
за ручку кладовки. А я так, даже наивно, знаете, качаю головой, мол,
не надо, не открывайте, не надо открывать. Они сорвали дверь с петель
и говорят: "Выходите". Я говорю: "Не выйду". А
Жанна говорит: "Дайте слово, мужское слово, что вы нас не тронете.
Мы тогда выйдем". А они говорят: "Да, да, выходите, даем
слово". Ну, в общем Жанна говорит мне: "Выходи". Аида
тоже говорит: "Выходи". Я говорю: "Я боюсь". Эти
типы говорят: "Выходите". Ну, я и вышла с ними. Мы вышли.
Начали они нас толкать, и один говорит: "Что с нашими девушками
там сделали, неужели вам простят все это?". Вот так. Тоже самое,
мол, сделают с нами. Аиду подтолкнули к двери и хотели затащить в детскую.
Другие уже стояли там наготове, ждали, когда затащат Аиду. Аида очень
сильно сопротивлялась, оттолкнула их и побежала к двери. Побежала она
к выходной двери, а они разозлились и стали меня с Жанной тоже тащить
к двери, вытолкали из квартиры. Только нас вывели из квартиры, как
начали срывать с нас одежду. А потом на нас посыпались удары. Когда
меня спускали по лестнице, то тащили за волосы. Жанну толкали впереди
меня. А там, на втором этаже, оказалась Ханумка, наша соседка с четвертого
этажа, по-моему, из сорок шестой квартиры. Исмаилова Ханум, она говорит: "Принесите
Жанну мне в жертву, отдайте ее мне". Она очень любила Жанну. А
те говорят: "Нет. Отдадим
ее в жертву другим". И потащили ее вниз. Потащили вниз - дальше
я не помню. Я, кажется, потеряла сознание... или минутное... отключилась
или как... Я не знаю, как это назвать, выпало из памяти. Артур говорит: "Я
был на втором этаже, тянул тебя к двери в 41 квартиру", — но я
этого не помню. Меня вытащили во двор. Аиду били где-то возле дороги.
И, значит, я слышу, что брат Сабиргюль из 36 квартиры на первом этаже,
Вагиф, я не знаю его фамилии, - этот Вагиф, глядя, как бьют Аиду, говорит: "Мало
били, лучше убейте". И в этот момент, как он это сказал, в этот
момент меня вытолкнули из подъезда. Я повернулась на этот голос, который
сказал "лучше убейте", и увидела Вагифа. В окне. Он посмотрел
на меня, стал смеяться, улыбнулся так и сразу закрыл окно и ушел в
комнаты. А я... ну, они меня бьют. Били палкой по голове, один тринадцатилетний
мальчик пырнул меня ножом, но у него был перочинный ножик, небольшой.
Потом в больнице я эту рану даже не показывала, я ее сама обработала.
Другую рану мне зашили. Была ножевая рана на груди, глубиной около
двух сантиметров, а когда ее нанесли - я не помню, потому что несколько
раз теряла сознание. Хотя в памяти отпечатался большой столовый нож
у них в руках. Меня били, я падала, вставала, меня продолжали бить,
я вновь падала... Я искала глазами Жанну и Аиду. Я видела, что Аиду
бьют, а Жанны не видела, продолжала искать ее глазами. Я не знала,
где Жанна. Потом она рассказывала, что и ее били, она звала на помощь,
но никто из соседей не откликнулся. Она встала и побежала, ей дали
подножку, она упала, потом вновь вскочила и побежала.
Я знаю, что впереди толпы гнали с улюлюканьем девушку. Видать, ее ожидала
такая же участь, но она сумела вырваться и убежать. Она бежала в соседний
дом, там наш родственник живет, дядя. Там уже, наверное, не добежав,
она потеряла сознание. Потом пришла в себя от холода в подъезде и стала
по этажам искать дядю. А дядю спас его сосед. Так Жанна оказалась в
восемнадцатой квартире второго дома нашего микрорайона - у соседей
дяди. Но об этом я узнала потом. Нас с Аидой все это время
должали бить и никак не могли успокоиться. Этим парням было до 25 лет.
В основном молодежь 17-18 лет. В основном. Почему-то все были в черном.
Черный цвет, темные цвета были. Может быть, потому, чтобы все воспринимались
какой-то черной зловещей массой и запомнить отдельных людей было невозможно.
Я не знаю. По 17-18 лет были ребята. Какая-то часть их била меня, другие
- Аиду, а основная масса была в это время наверху. Когда меня вытолкнули
во двор, я попала прямо в толпу, потом от удара упала лицом на землю.
Кто-то ударил меня очень сильно ногой в подбородок. Удар был такой
сильный, что я прямо подскочила, даже не упала, а пошла... Я на ногах,
чувствую, как на меня со всех сторон сыплются удары, и я уже не могу...
Я уже собою не владела, я их ругала, мол, чушки, вы никогда людьми
не станете, какими вы были, такими и останетесь! Нелюди! Я все время
обзывала их, может, из-за этого мне больше всех попало. Зато сейчас
я хоть этим утешаюсь, что не унижалась перед ними. Тогда я была на
все готова, я не знаю, что бы я с ними сделала, если бы... была возможность.
А потом их снова позвали на помощь. Позднее мы узнали, что они никак
не могли ворваться в квартиру Авакянов, никак не могли выломать дверь,
так как Камо Авакян подсоединил к двери ток и они не могли взяться
за ручку, не могли сорвать дверь. Вот поэтому и стали они звать на
помощь. После этих криков о помощи часть из тех, кто избивал нас, пошла
наверх. До этого били меня, кажется, всемером, а сейчас осталось трое-четверо.
Я оттолкнула их, вырвалась и забежала в подъезд: все-таки не очень
удобно было стоять средь бела дня в том виде, в каком я была. Я забежала
в подъезд с намерением подняться. Если не в квартиру, то хоть куда-нибудь.
Я прошла один лестничный пролет, миновала первый этаж, поднималась
дальше, но тут меня ударили. Ударили так сильно, что я скатилась по
лестнице вниз. Меня вновь схватили за волосы и выволокли во двор. Я
еще продолжала как-то держаться, все-таки не очень много их было. Я
вновь оттолкнула бьющих и побежала наверх по лестницам. Тех, что свалили
меня ударом до этого, уже не было, видимо, они поднялись выше, а я,
прибежав на второй этаж, стала стучаться в квартиру Мамедовой Светы,
мы с ней дружили. Я не
знала, что Светы нет дома,и кричала: "Света, открой, я тебя умоляю,
открой!". Света с мужем живут в 41 квартире. Их в этот день не
было, потом я узнала, что они уехали на похороны, а ключ оставили Ханумке,
нашей соседке из 46 квартиры. Ханумка уже была там. Она открыла дверь,
впустила меня, а когда они хотели ворваться за мною вслед, она захлопнула
дверь, а сама стала перед дверью. Они ударили ее за то, что она взялась
защищать армян.
Когда я вошла в квартиру Светы, мама уже была там. Мама была там, ее
привел туда Артур. Где ее били, когда - я не знаю. Мама была там уже,
вся в кровоподтеках, у нее что-то было с глазом, были поломаны ребра,
но это выяснилось потом, она этого не знала, она только нас искала.
Кроме меня, мамы и Ханум, был там еще Артур, потом пришел дядя Рафик.
Пришел он с Аидой, так как до этого спасал Аиду. Ей нанесли удар ножом
в область почек, при этом кто-то из стоявших рядом сказал: "Не
так бьешь. Давай я ударю". Взял нож и тоже ударил ее, а Аиде говорит: "А
ну покажи, какая у армян кровь". И она вытирает ладонью кровь
и подносит ему прямо под нос. За это она, конечно, вновь получает удары,
за свою дерзость: как это - показать им кровь! У Аиды было три ножевых
ранения. Когда они били Аиду, то все время требовали, чтобы она назвала
себя азербайджанкой, а она отвечала: "Я армянка". Мне тоже
приказывали во время избиения, чтобы я назвалась азербайджанкой, я
же ответила: "Я никогда не откажусь ни от своей веры, ни от своего
народа". Вот когда они избивали Аиду и требовали, чтобы она признала
себя азербайджанкой, подошел дядя Рафик и говорит: "Она моя дочь,
посмотрите на меня". А дядя Рафик очень хорошо владеет азербайджанским.
Он говорит им: "Я азербайджанец, а она моя дочь". А этим,
видать, жалко ее стало или что... Она была вся в крови, кровь буквально
лилась с нее - раны были глубокие. Дядя Рафик говорит: "Это моя
дочь, она азербайджанка". А из толпы кто-то говорит: "Что-то
она на азербайджанку не похожа — чересчур светлая". А дядя Рафик
отвечает: "У меня жена армянка". Ну, они стали ругать его
за то, что женился на армянке, ругали циничными словами армян. И потом
уже дядя Рафик привел Аиду к нам. Я забыла сказать, что Артур и дядя
Рафик тоже были избиты. У Артура потом обнаружили что-то с костями,
трещины были, а у дяди Рафика была
сломана рука. Артура пытались ударить топором по голове, он с трудом
защитился. Он такой крепкий парень, сумел увернуться от этого удара.
А дядя Рафик был сильно избит. Били их в то время когда нас хотели
вытащить из кладовки, а они кричали, что в кладовке никого нет, хотели
защитить нас. Их, наверное, принимали за азербайджанцев, а били за
то, что они нас защищали и укрывали, за то, что наврали им.
И вот всех нас спрятала Ханум. Ханумка хотела спасти и Жанну, еще до
этого, когда нас вели вниз. И Артур в это время подталкивал Жанну,
чтобы затолкать в 41 квартиру, спрятать ее там. С Жанкой тогда, наверное,
не получилось, и Ханум затащила в квартиру Светы Артура. А потом и
маму нашли где-то. А я кинулась к Свете потому, что верила этим людям.
Мы дружили с этой семьей, это очень хорошая семья - Света и Витя Мамедовы.
Я верила в них, я знала, что Витя такой человек... И если бы Витя там
был или другой наш сосед, Самвел, армянин из шестого дома, то они точно
кинулись бы драться, защищать нас, и тогда бы нас всех наверняка перерезали.
Когда меня затащили в Светину квартиру, по меньшей мере один из бандитов
точно знал, что я там. Он пришел и сказал: "Она забежала сюда".
Он вошел в квартиру, увидел там всех наших, но искал меня. Он не сообразил
зайти в туалет, где меня спрятали. Он прошел в комнату, потом в другую,
искал меня, но меня там не было. Потом он вышел, а через некоторое
время вернулся с двумя ребятами, у одного из них был очень большой
нож. Мама узнала этот нож — это был ее нож. Мама же кондитер, у нее
дома были большие ножи. Этот тип все играл ножом и повторял: "Это
все плохо кончится. Не надо было все это начинать, так заострять все".
И при этом продолжали искать меня: выходили, заходили снова, спрашивали: "А
где она? Где она? Она здесь была. Она заходила сюда". Их было
трое.
Вот эти три человека из бандитов были в Светиной квартире практически
постоянно, но при этом не позволяли другим заходить в эту квартиру,
находясь постоянно у дверей и говоря другим, что тут, дескать, наши
родственники живут. Не пускали никого. Я все это слышала. Слышала,
как искали меня, слышала, как никого не
пускали.
Я не знаю, почему они меня искали. Может, оттого, что я узнала одного
из них, который раньше работал со мной. Или хотели собрать нас вместе,
чтобы что-то с нами сделать? Не знаю... Может, на самом деле хотели
спасти, кого возможно, потому что через некоторое время в 41 квартиру
зашла - я слышала, как зашла - плачущая Неля с Сюзанной из 45 квартиры,
невестка Григорянов. Неля пришла с двумя детьми - плачущей Сюзанной
и маленьким Артуром. Потом пришла Валя со своими двумя детьми - Кристинкой
и Эриком. До этого Кристинка плакала в подъезде, стояла и плакала.
Я слышала этот плач и крик ее: "Мама, мама!".
Когда в квартире Григорянов один парень хотел сбросить Сюзанну с четвертого
этажа, Неля упала перед ним на колени, обнимала его и умоляла, целуя
его ноги: "Я тебя умоляю, не бросай мою дочку! Не бросай! Не бросай!..".
И еще говорила: "Я не здешняя, я приезжая". Может, эти слова
и спасли ее дочь. Этот парень оставил ребенка и смотрит на нее - а
Неля такая светлая, серые глаза у нее, никак не подумаешь, что она
армянка. И парень говорит: "Значит, ты не армянка, а русская?".
Но Неля тоже от веры своей не отказалась, она ответила: "Я армянка".
Тоже сказала, что армянка, но приезжая, живет в Ставрополе. Вот после
этого они и попали в 41 квартиру. Привели их те трое. Я не знаю, с
какими намерениями, но один из них сказал Неле: "Если это будет
продолжаться, я завтра зайду за тобой, ты выедешь отсюда".
Никого из этих троих я не знаю ни по именам, ни в лицо. Мама потом
видела одного из них на остановке — это было уже недели через две-три
после погрома. Он подошел к матери и сказал: "Моего брата тоже
поймали, младшего".
Из этих троих один все время оставался в квартире Светы, с нами. Все
время. Но я его не видела. Он то заходил, то выходил, спрашивал, где
я нахожусь. А я все это время стояла совершенно раздетая в туалете.
Я окоченела от холода, но боялась даже пошевелиться, потому что, не
дай бог, был бы какой-нибудь шорох, а меня ведь ищут: постоянно заходят,
спрашивают. У меня было какое-то полное оцепенение холода и страха.
И мама ведь боялась. Она очень сильно боялась. Этот тип ведь все время
твердил: "Видели, что она зашла сюда. Видели". Мама говорит: "Нету
ее тут. Нету". И вот когда он в очередной раз вышел - его куда-то
позвали, мама быстро вытащила меня из туалета и спрятала в шифоньер
Светы.
Так вот мы сидели у Светы в квартире и ждали, что с нами будет. В это
время под Светиной квартирой у Халафянов шел погром, все было слышно:
как бьют посуду, ломают мебель. Там внизу кто-то из погромщиков очень
хорошо играл на пианино народную песню "Дары хырам" - "Скучаю".
Мама как раз тогда сильно заплакала - ведь никто не знал, где находится
Жанна, и никак не могли ее найти. Он очень хорошо сыграл эту мелодию.
Потом кто-то стал просто тренькать по клавишам. Слышали мы и мелодию "Цып-цып,
мои цыплятки", но это уже другой, видно, играл, потому что тот,
первый, очень здорово играл, видно было, что учился музыке где-то.
Значит, где-то к восьми часам мама затолкала меня в шифоньер, и я сижу
там, слышу, пришел снова один из этих троих и говорит: "Вашего
отца еще бьют". Маме затем говорит: "Твоего мужа еще бьют".
Потом предлагает Артуру: "Давай пойдем, приведем его сюда".
Во второй раз били папу прямо в нашей квартире. Когда они начали выносить
чемоданы, отец сказал: "Как вам не стыдно, что вы делаете?".
И тогда они отложили чемоданы, говорят: "Он еще живой?".
И начали его бить. Вскоре и отца привели в квартиру Светы.
Мама видела, как били дядю Черкеза. Черкез Григорян, муж тети Эммы.
Эти бандиты взяли миску - плоскодонную такую - и били прямо в лицо,
прыгали и танцевали на нем. У него на лице ничего не осталось, все
сровнялось, ни носа, ничего. Он был в таком страшном состоянии - не
узнать. В квартире Светы был и Герос, сын Черкеза, муж Вали. И тут
вновь пришел один из троих, по-моему, был тот же голос, что и раньше,
и говорит: "Твоего отца тоже бьют". Тот же самый, кажется,
был голос. "Давай, - говорит, - отнесем его куда-нибудь".
Сначала они принесли дядю Черкеза в квартиру Светы, но из-за того,
что он очень сильно стонал, его могли услышать из подъезда. Тогда решили
перенести дядю Черкеза к нам в квартиру. Положили его на что-то, кажется,
на старый плащ и понесли к нам домой.
Несли его Герос и двое бандитов. Унесли, чтобы отвести удар от нас.
Вот в это время и играли на пианино у Халафянов.
В этот день тяжело ранили и сестру дяди Черкеза - она приезжала навестить
их из Кировабада. Потом она со мной в больнице лежала. Когда Герос
хотел защитить своего отца, то на него замахнулись ломом, тут вскочила
сестра Черкеза, успела оттолкнуть Героса, любимого племянника, и удар
пришелся ей по голове. Она упала, потеряв сознание, а ее и после этого
несколько раз ударили ломом. Ее раны на голове были просто страшные
- я видела, когда обрабатывали, я ведь рядом лежала.
Нас было много в квартире Светы: Валя с двумя детьми, Неля с двумя
детьми, Герос, я с мамой, папа, дядя Рафик с Артуром, Аида и Ханум.
Потом Ханум завела к нам женщину из шестого дома - она жила там на
первом этаже, я не знаю, как ее зовут. Потом она лежала со мной в реанимации,
у нее было шесть ножевых ранений - это только в живот. Она каким-то
образом убежала оттуда и тоже пришла к Свете домой, наверное, знала
Свету, знала, что Света такая, что спасет. Но она не знала, что Светы
нет дома. Ханумка потом рассказывала: "Я так сильно испугалась
- она стоит вся в крови и говорит: 'Впусти и меня туда".
А я все это время сидела в шифоньере. Потом пришли эти трое и говорят: "Мы
уже уходим". Было это
без десяти одиннадцать, я хорошо помню. Я запомнила хорошо, потому
что, когда я вышла после них, механически посмотрела на часы. Но в
подъезде еще оставались бандиты. Уже шел настоящий грабеж.
У меня сочилась кровью грудь, сильно болела голова. Аиде было совсем
плохо, и один из этих троих говорил: "Хочешь, я отвезу тебя в
больницу? Давай я отвезу тебя в больницу и представлю тебя как свою
сестру. Ничего не будет". А моя мать сказала: "Нет. Мало
ли что... Нет. Лучше пусть она будет здесь". Мать сказала ему,
что в нашей квартире есть аптечка, где находится бинт, йод. Он поднялся
к нам в квартиру в этом кошмарном разорении нашел и бинт, и йод. Принес
он все это вниз, а Аида, она в медучилище учится, сама себя пе-ребинтовала,
привела
себя в порядок. В это время мы даже не предполагали, что у дяди Рафика
перелом руки, что мама с поломанными ребрами.
Когда я вышла из шифоньера, мы вроде попытались хоть немножечко прилечь,
но ни я, ни Аида так и не смогли: как ни ложимся - больно. А та женщина
с шестью ранениями уже лежала пластом, зажимая себе рот, чтобы не были
слышны ее стоны. Детям мы отдали большую кровать Светы, а они плачут,
просят чего-то: "Мама, я это хочу, я то хочу...". А Валя
и Неля шепчут им: "Замолчите, замолчите...".
Я стараюсь молча лежать, но ничего не получается - мне больно. Тогда
я встала, хожу тихо на цыпочках, чтоб, не дай бог, на первом этаже
не услышали. А то ведь опять поднимутся, что им стоит? Хоть нас и много
было, но все мы были избиты, без сил, ничего не сделаешь. Вдруг слышу
я - шум какой-то. Машина при езде такого шума не издает. Это были бронетранспортеры.
Герос сказал: "Солдаты приехали". Я говорю: "Дай посмотреть".
Он говорит: "Не надо". Я говорю: "Дай посмотреть".
Он говорит: "Не надо". Я опять говорю: "Дай посмотреть".
И мы подошли к окну: я, Аида, Валя. Я вижу - солдаты. Они поймали группу
бандитов. Те шли с награбленными вещами, солдаты их заприметили - у
них в руках были дубинки - и побежали за этими мародерами. А бандиты
свернули в переулок темный и - напрямик через больницу. Солдаты - вслед
за ними. Поймали некоторых. Ведут, значит, одного, а он бьется, солдат
ругает, мол, зачем вы приехали. А другие солдаты ходят и спрашивают: "Где
люди? Где люди? Может, в подвалах?". Я открываю окно, хоть меня
ругают, мама кричит на меня, дядя Рафик говорит: "Замолчи, что ты делаешь?",
я открываю окно и кричу: "Ребята, помогите, мы здесь!". Они
услышали и поднялись к нам.
Выхожу я из квартиры, грудь моя вся в крови, волосы на голове слиплись
от крови. Выхожу я, за мной выходит Аида, вся в крови, оббинтованная
вся такая; на нас лохмотья какие-то не по размеру, не по росту. Один
солдат, как увидел нас, так и упал на месте без сознания. Принесли
ему воды, напоили. Другой солдат - он оказался азербайджанцем - говорит
мне: "Я не понимаю, как такое могло случиться. Это человеческим разумом
никак не поймешь". А я говорю: "Значит, это были
вообще не люди". Он говорит: "Может, они были в невменяемом
состоянии?". Я говорю: "Нет, почему? Очень даже ничего".
Я спросила у солдат: "Где вы раньше были? Вы не видели, что милиция
не помогает?". Они отвечают: "Нам только в 8 часов вечера
дали приказ". Тут мама стала ругать офицеров, просить: "Найдите
мне мою дочку, что вы сделали с ней? Найдите ее!". Они говорят: "Мы
тут ни при чем. Мы только что приехали, что мы могли сделать?".
А мама говорит: "Я остаюсь. Пока я не найду Жанну, я никуда не
поеду". И она осталась с солдатами.
Я поднялась домой, думаю, хоть что-нибудь надену свое. Когда я поднималась,
четверо солдат несли дядю Черкеза. Здоровые такие, высокие ребята,
говорят: "Отвернитесь, вы испугаетесь". Ну, я и отвернулась.
Потом нас всех посадили в автобус, папа был какой-то... не в себе был
папа. Аида в одном сапоге была, второй ее сапог пропал куда-то.
Мы поехали. По пути, пока мы ехали до горкома, было очень! много разбитых
окон. Очень много. Очень много горело машин. Видела "Волгу",
перевернутая, она горела. По всему пути нашего следования стояли солдаты.
Приехали в горком. У меня платье в крови, волосы в крови. Только мы
подъехали, сразу вытащили отца, потом мы вышли.
Затем нас на скорой повезли в больницу. Аиду в тот же день эта же скорая
повезла в Баку, потому что она никак не хотела оставаться в Сумгаите.
Утром, когда я проснулась, ко мне подошла сестра и говорит, что нас
будут увозить. Я не знала, увозят отца или нет, куда меня увозят, я
вообще ничего не знала. Нас посадили в машину скорой помощи, и тут
я услышала вновь, что толпа орет где-то вдалеке и хочет напасть на
больницу. Поэтому в Баку нас повезли окольными путями. Нам повезло,
если в нашем положении можно было говорить о везении. Нас ехало 8 машин
скорой помощи, нас не тронули, а после, когда эти скорые вернулись
в Сумгаит и забрали еще одну партию раненых, их по дороге забросали
камнями, перебили стекла. Когда я лежала в больнице, со мной в соседней
палате лежали водитель машины и медсестра. Они находились в одной из
тех машин скорой помощи, и их избили за то, что они хотели помочь армянам.
Со мной лежала девушка из Степанакерта, она учится в пединституте,
на пятом курсе. 28 февраля она ехала из Баку в Сумгаит за конспектами.
Их автобус остановили какие-то молодчики вошли, смотрят на всех и говорят: "Вон
та - армянка". Кто-то там сказал: "Она на армянку похожа".
Рядом с ней сидел парень и говорит ей: "Ты боишься?". Она
отвечает: "Да". Он как бы заслонил ее спиной, а эти типы
подходят и говорят: "Ты армянка!". Взяли ее зачетную книжку
и прочитали: Шахбазян Альвида. Вытащили ее из автобуса и очень сильно
избили, у нее было тяжелейшее сотрясение мозга, тяжелейшее. После этого
ее хотели поджечь, даже бензином облили. Кстати, мою двоюродную сестру
Аиду тоже хотели поджечь, но бензина не было, облили спиртом. Не получилось...
А Жанна осталась жива по трагической случайности. У нее сейчас продольный
шрам по всему животу от левого бока до правого. Жанна осталась жива
только из-за того, что подожгли Артура - из шестого дома парень. Посадили
его на мотоцикл Самвела и подожгли. Артура подожгли - половина бандитов
кинулась смотреть, как горит человек. Я не знаю, можно ли быть человеком
и смотреть, как горит человек? Звери! Другого слова не могу... звери!
Садисты! Хуже фашистов! Хуже!
В эти страшные минуты, когда горел Артур, Жанне удалось убежать...
Меня еще в Баку спрашивали, не хотели бы мы вернуться в Сумгаит? Нет.
Не хотела бы. Никогда не захотела бы. Не хочу. Не могу. Хотя меня туда
тянет - это же был мой родной город. Там у меня и у нас было все. Мы
приехали сейчас в Буденновск -здесь мы живем в очень тяжелых условиях.
Я городская девушка, я привыкла, чтобы у меня все было... И все условия,
и всё... Но несмотря на то, что мы сейчас в такой дом переехали, я
не хотела бы вернуться. Никогда. Ни за что. Нет.
Все это вспоминать, конечно, очень тяжело, но я хочу, чтобы все знали
правду. Я хочу. Я хочу, чтобы назвали точную цифру убитых в Сумгаите.
Я не верю в то, что 32 человека. Не верю. Я не верю. Я хочу, чтобы
современники и потомки знали то, что было в Сумгаите. Я сама не буду
молчать. Я сейчас очень злая. Злая на этот народ, хотя у меня были
друзья среди азербайджанцев. Я уважала этих людей, уважала их поэтов,
писателей, очень любила некоторых из них, держала дома книги с их автографами...
Я, разумеется, понимаю, умом я понимаю, что нельзя из-за горстки таких
подонков отворачиваться от всего народа, но... я не могу. Я потеряла
к ним доверие. Хотя какими бы тяжелыми не были ужасы, перенесенные
нами, армянами, ни один сумгаитский армянин не отречется от помощи
честных людей, азербайджанцев. Никто не забудет тех, кто помог в эти
страшные дни. Нас ведь тоже азербайджанка спасла.
После всего того, что я видела, я уже ничего не боюсь. Если гласность,
так пусть будет гласность. Я даже в КГБ сказала. Сказала, что, если
армяне сейчас встанут, пойдут на азебайджанцев, я пойду с ними. Я так
и сказала.
Я против того, чтобы следствие вели следственные органы Азербайджана.
Я видела, как вела себя милиция, как вели себя городские власти,- следствие
будет умалчивать факты. Я за то, чтобы средства массовой информации
сказали, наконец, свое слово. А ведь и средства массовой информации
во многом виноваты. Они виноваты. Виноваты. Надо было... Вот говорят
- гласность, гласность. А на самом деле эта гласность нигде не проявляется.
Надо было вещи называть своими именами, надо было писать правду.
Я сейчас, наверное, обозлена. Может быть, я злая, - я ничего не говорю.
Но почему ко мне домой могли ворваться, черт-те что сделать со мной
и с моими близкими, а потом поздравить с тем, что я и мои родные остались
живы, и сказать: иди и живи! Иди и живи...
25 августа 1988 г., город Буденновск, Ставропольский край
