13 марта 1920 года я находился в своей части, как вдруг меня
вызвал к себе командир батальона штабс-капитан Гарегин и приказал, чтобы я
готовился утром выехать домой к заболевшему отцу. На следующий день, 14-го
я сел на своего коня по кличке "Шоколад" и отправился в Шушу. Вечером
того же дня я добрался до нашего дома, где с прискорбием узнал, что в стычке
с турко-мусаватистами мой отец попал под пулеметный огонь противника и был
тяжело ранен четырьмя пулями.
Отец был уже очень плох к моему приезду. Раны были таковы, что надежды на его
выздоровление практически не было. Увидев меня, отец притянул меня к себе и
стал целовать. Потом он сказал: "За короткое время ты возмужал. Сын мой,
вот тебе отцовский наказ: не расставайся с оружием до тех пор, пока в нашем
Карабахе не останется ни одного врага".
Последующие два дня, 15-го и 16-го я неотлучно находился возле отца, как и
другие члены моей семьи. 17-го марта состояние его здоровья резко ухудшилось.
Отец позвал меня к себе и сказал: "Иди и пригласи соседа Арташеса с кларнетом".
Я побежал и позвал дядю Арташеса, который сейчас же явился со своим инструментом.
Отец, слабея, попросил того сыграть "Дле-Яман" (Народная армянская
песня). При звуках музыки лицо его на какое-то время прояснилось, на нем появилась
улыбка. С этой улыбкой он так и ушел от нас навеки...
Наш дом погрузился в траур. 18-го марта мы похоронили отца на верхнем армянском
кладбище. Справили поминки. Однако поминать отца на 7-ой день смерти нам уже
не пришлось, потому что день 23 марта стал поворотным не только в нашей судьбе,
но и в истории всего города.
Перед гибелью Шуши произошло еще одно событие, которое врезалось мне в память.
Я столкнулся с мусаватистским губернатором города, точнее - его татарской части,
ибо армяне в своей части города сего губернатора не признавали (Хосров-бек
Султанов был генерал-губернатором Нагорного Карабаха, назначенным мусаватистским
правительством при поддержке англичан). Хосров-бек Султанов - так звали этого
зловещего человека, - злейшего врага армян и одного из главарей мусаватистов
в этом регионе Закавказья. Султанов был ответствен за массовое уничтожение
армянского мирного населения в тех районах Карабаха, которые удавалось, хотя
бы на время захватить турко-мусаватистам. Это он отдавал приказы об убийствах
стариков, женщин и детей.
Числа 20-го или 21-го марта, сейчас точно уже не помню, я пошел на базар купить
мацони. Налил купленный мацони в небольшой глиняный кувшин и направился с базара
в сторону аптеки номер 2, что рядом с базарным цветником. Там обычно собирался
народ, чтобы поговорить на разные темы. В тот день тоже было народу немало.
Все стояли и оживленно говорили, как вдруг что-то случилось и все стали смотреть
в одну сторону. Я тоже посмотрел туда и увидел, как мимо шли несколько человек
с вооруженной охраной. Я остановился и стал наблюдать. Все, кто сидел, встали
на ноги, только один остался так же спокойно сидеть. Я знал сидевшего, - это
был маузерист, которого звали Арменак Довлатувенц, или сокращенно Амо. Прозвище
же у него было "асех-санджак цахох", то есть "продавец винтовок
и патронов".
Начальник охраны Султанова (а это именно мусаватистский губернатор прошествовал
по улице) подошел к Амо и спросил: "Почему не встаешь? Разве не видишь,
что перед тобой генерал-губернатор Карабаха Хосров-бек Султанов?" На что
сидевший маузерист спокойно ответил по-турецки: "А как мне узнать, что
это генерал-губернатор Султанов? Может быть по его слепому глазу?" Действительно,
Султанов был одноглазым; по этому поводу над ним часто издевались, придумывая
разные анекдоты и шутки, далеко не невинные.
Тут же, по приказу начальника охраны, трое жандармов-тюрок схватили Амо и повели
его вглубь татарской части города. Амо не оказал сопротивления, хотя был настоящим
Геркулесом. Народ, стоявший у аптеки, ахал и охал, думая, что Довлатувенцу
уже пришел конец, и никто его никогда больше не увидит, ибо "если его
сегодня не пристрелят, то завтра повесят". Я, тем временем, с интересом
наблюдал за эскортом Султанова и искал его самого, ибо никогда не видел, и
очень хотел посмотреть на этого изверга. Тут вдруг я его увидел - признал по
одноглазой физиономии. Султанов остановился и приказал охране разогнать собравшихся.
Почему-то я вперился взглядом в глаз кровавого губернатора. Я видел, как из
него медленно текла слеза. Впрочем, много времени, чтобы разглядывать этого
людоеда у меня не было. В суматохе меня кто-то толкнул и я выпустил из рук
кувшин с мацони, который упал и разбился. Разлившееся мацони залило тротуар,
и я быстро повернулся и пошел прочь от этого места. Уходя, я по-прежнему слышал,
как многие сожалели об Амо и говорили о его печальной участи...
Утром следующего дня я вышел из своего дома на улицу и неожиданно увидел дядю
Амо, спокойно стоявшего невдалеке. Он жил недалеко от нашего дома, на улице
Давыдовской. Я вначале не поверил собственным глазам, думал, привиделось мне,
но все же это был он. Последние мои сомнения рассеялись, когда Довлатувенц
подошел ко мне, поздоровался и спросил, когда мы будем отмечать седьмой день
смерти отца. Я сказал, что 23-го марта. А потом спросил: "Дядя Амо, я
вас вчера видел у аптеки..." Однако он мне ничего не сказал по этому поводу,
а еще раз спросить я постеснялся. Правда, чуть позже мне рассказали, чем тогда
кончилось дело. Оказывается, отойдя немного в сторону от охраны и свиты Султанова,
Амо просто-напросто убил в короткой стычке всех троих охранников и преспокойно
вернулся к себе домой. Мусаватистские же власти не смели проникать в армянскую
часть города, - фактически, царило двоевластие, - а потому не только Амо, но
и сотни таких же, как он, спокойно гуляли на воле.
...День 23-го марта выдался пасмурным и туманным. Это был последний день моего
родного города. Надо сказать, что несмотря на войну, которой был охвачен Карабах,
Шуша практически не пострадала. Существовала договоренность между Временным
правительством Нагорного Карабаха и мусаватистским правительством, по которой,
несмотря ни на какие стычки, город не должен был пострадать. Поэтому боевых
действий в городе не велось, если не считать отдельных попыток турок, как это
было весной 1919-го, когда наши разгромили противника у начала каринтакской
дороги. Армянских частей в городе не было, турко-мусаватисты не совались в
то время в армянскую часть города, в котором, как я уже упоминал, в 1919-20гг.
фактически царило двоевластие: татарская часть подчинялась мусаватистам, армянская
- Временному правительству Карабаха. Однако турки нарушили это соглашение и
подготовили страшную бойню армянского населения города. Для этого был выбран
день мусульманского праздника, когда религиозный фанатизм тюрок было легче
раздуть и направить в нужное русло. Вышло так, что наши оказались на этот раз
неподготовленными к организации грамотного и организованного сопротивления.
Все части находились на позициях, ибо как раз в тот момент начались боевые
действия на фронтах; в городе находились лишь отпускники, вооруженных людей
было тоже не слишком много. Не было практически и офицеров, которые могли бы
организовать людей. Словом, во многом нападение оказалось для наших неожиданным,
хотя нельзя сказать, что никто, в принципе, не ожидал ничего подобного...
Рано утром 23-го марта я проснулся, услышав сильную стрельбу. Она началась
по всей границе двух частей города - армянской и татарской. Одновременно начался
пожар. Татары, увидев, что застигнутые врасплох, армяне не оказывают организованного
сопротивления, начали поджигать дома. Ветер как раз дул в сторону армянской
части города, пожарной команды в городе не было, да и что бы она могла сделать
в такой ситуации! Дома в основном были каменными, однако деревянные крыши,
веранды и перекрытия быстро загорались. Кроме того, в массе своей они были
выкрашены масляной краской, что облегчало распространение огня, который выжигал
всю внутренность домов, так что оставались одни остовы стен - без крыш, дверных
и оконных рам, деревянных перекрытий и лестниц. Дома стояли близко друг от
друга, и огненные языки легко перекидывались с одного здания на другое...
Под прикрытием огня турки продвигались вглубь армянской части Шуши, предавая
огню и мечу не успевших отойти мирных жителей и грабя дома армян. В городе,
как я уже говорил, было мало наших бойцов, а тем более - опытных. В основном,
если и были, то молодые ребята или подростки вроде меня. Некому было возглавить
нас и организовать оборону. Поэтому мы вышли на защиту родных стен небольшими
группками, по 4-6 человек, стихийно, практически без всякого взаимодействия
друг с другом. Направившись в сторону границы двух частей города, мы встречали
наступавших татар, среди которых были и аскеры, и просто вооруженные жители,
и вели по ним огонь. Нам приходилось стрелять из уцелевших домов, а когда пламя
охватывало их, мы переходили в другое место, по-прежнему стреляя и медленно
отступая в соседние дома, все дальше и дальше от границы двух частей города.
Пятеро бойцов, образовавших одну из таких групп, в числе которых был и я, постепенно
отступили таким образом прямо к нашему дому. Он находился на расстоянии 100-150
метров от старого кладбища, граничившего с татарской частью, и был расположен
в треугольнике, образованном улицами Топчинской и Давыдовской. Вокруг дома
уже была слышна стрельба. Вместе с товарищами мы бросились к дому, и я стал
выводить на улицу членов моей семьи, чтобы отправить их по каринтакской дороге
прочь из гибнувшего города.
Первой вышла моя мать с самым младшим братом Овсепиком на руках. Ему было тогда
три-четыре года. Пули свистели в воздухе то тут, то там, и на лестничной площадке
второго этажа одна из них попала в голову моему маленькому брату. Ребенок тут
же скончался, а мать, увидев окровавленную голову сына, упала в обморок. Я
остолбенел от этой жуткой картины, но чувствам давать волю было нельзя, и с
одним из товарищей мы мгновенно подняли мать и тело брата и отнесли в соседний
двор. Потом я бегом вернулся и пытался вывести тетку моей матери Сафарянц Анну
Павловну, 1860 года рождения. Тетя Анна с семилетнего возраста была слепой
и все время жила в нашей семье. С трудом я вывел ее на лестницу и стал спускаться,
как вдруг пуля угодила ей в грудь, и она тут же скончалась, у нас нас глазах.
Видимо, турки подошли уже близко и стали вести прицельный огонь. Я крикнул
своим родным, чтобы они не выходили из дома, пока я не скажу; двое моих товарищей
оттащили тело тети Анны и уложили убитую рядом с телом Овсепика на соседнем
дворе.
Теперь нам было уже ясно, откуда ведет огонь противник, и мы открыли по нему
огонь из винтовок. Я же в этот момент оставил товарищей, и под прикрытием их
огня вывел из дома братьев и сестер, потом привел в чувство мать. Было трудно
владеть собой в эти минуты после всего, что случилось, но мысли о родных заставили
взять себя в руки и хладнокровно спасать остальных членов семьи. Пули турок
не тронули нас. Ребята, видимо, заставили противника прекратить прицельный
огонь и те стреляли бестолково, для острастки. Мне удалось вывести мать с братьями
и сестрами на каринтакскую дорогу, и они, вместе с другими жителями, покидавшими
город, направились в сторону соседних армянских сел. С плачем и рыданием расстались
со мной близкие: Бог знает, что могло случиться с ними, да и со мной тоже.
Однако нужно было возвращаться. В голове моей была одна мысль: отомстить сполна
убийцам и поджигателям! Когда я вернулся к товарищам, они все еще находились
у нашего дома. Мы решили устроить ловушку. С этой целью открыли ворота нашего
дома, которые были широки настолько, что через них мог свободно пройти навьюченный
тремя харарами шелковичных коконов верблюд, а сами зашли во двор противоположного
дома. Закрыв накрепко ворота соседского двора, мы спрятались за метровым забором
из камня и приготовились к встрече "гостей". Было ясно, что они придут
грабить, тем более, что наш дом был из богатых. Мы договорились не стрелять,
пока они будут спускаться к нашему дому по Топчинской улице и когда завернут
на Давыдовскую. Иначе они поняли бы, что их ждут, тем более, увидев трупы своих.
Мы ждали, когда турки спустятся к нашему дому и зайдут через его открытые ворота
во двор, так, чтобы с улицы их не было бы видно. Они-то нас не видели, а мы
могли стрелять из-за забора противоположного дома через открытые ворота нашего
двора, так что трупы турок оставались лежать во дворе отцовского дома и были
не видны с улицы.
Так мы и поступали. Группа из 3-4 грабителей заходила через открытые ворота
и направлялась к нашим лестницам; тут-то мы и снимали всех их дружным залпом
из пяти винтовок. Ни один турок не ушел; мы убивали их во дворе и под лестницей
и принимались ждать следующую группу "гостей".
Тем временем нас стало шестеро. К нам присоединился 16-летний Сурен, живший
неподалеку. Вот что он рассказал нам:
- Мы проснулись от выстрелов. Я и отец вышли во двор. Отец на секунду зашел
в туалет, а я стоял у лестницы, как вдруг к нам во двор ворвались шестеро вооруженных
турок. Я успел незаметно залезть под лестницу, так что они меня не заметили.
Тут же отец вышел на двор; в эту же секунду трое турок застрелили его. На выстрелы
выбежала вся наша семья. Турки набросились на них. Сперва двое изнасиловали
мою мать и тут же убили ее. Потом изнасиловали двух младших братьев и тоже
убили. Изнасиловали старшую сестру и тоже убили. Один здоровый аскер взял затем
за ноги мою трехлетнюю сестру Анаит и с силой ударил ее головой о стенку. Она
вначале кричала, но когда этот зверь ударил ее головой о стену, из ее носа
и рта хлынула кровь, и она затихла. Труп сестры турок выбросил к лестнице.
Я хотел закричать, но потом овладел собой и умолк. Все, что я увидел, слишком
сильно подействовало на меня, особенно, смерть малютки сестры.
Когда они, ограбив наш дом, ушли, я подождал несколько минут и вылез из укрытия.
Поцеловав окровавленное лицо сестренки, я вышел со двора и, услышав выстрелы
у вашего дома, перепрыгнул через забор и пришел к вам. По стрельбе понял, что
тут обороняются наши. Перепрыгнув через еще один забор, я увидел вас...
Нас стало шестеро, но для Сурена оружия у нас не было. Я спросил его, умеет
ли он стрелять. Он ответил, что да, отец научил его, и он знает даже баллистику.
Дома у Сурена были маузер и две винтовки, но все случилось так неожиданно,
что никто не успел воспользоваться оружием...
Я показал ему на одного из убитых аскеров и спросил: "Можешь пробежать
до него и взять у него винтовку и три патронташа? Только возьми именно у того,
что с русским карабином, а другого не трогай. Не бойся, с тобой ничего не случится,
если аскеры прорвутся к нашему двору. Мы их залпом снимем, а ты будешь в безопасности".
Сурен согласился, и мы открыли ворота. Он побежал и принес карабин, три патронташа
и кинжал. Я велел стать ему между ребятами и сказал, что стрелять в аскеров,
когда они на улице, нельзя, ибо тогда наша ловушка перестанет быть ловушкой.
А стрелять только, когда они будут во дворе, ибо в противном случае следующие
увидят трупы своих и все поймут. "Не торопись, - сказал я ему. - Можешь
прицелиться не спеша и ждать команды".
Так мы и продолжили нашу охоту на "гостей" вшестером. А Сурик потом
остался вместе с нами и был хорошим бойцом. Он метко стрелял и каждый раз,
когда попадал во врага, называл имена братьев, сестер и родителей, убитых турками.
...Тем временем мы продолжали мстить врагу. Слева нас прикрывал дом Каринтакенцунц
Аракела (То есть Аракела из Каринтака), из двора которого мы стреляли.
С правой же стороны опасности не было. Мы по очереди следили за этим направлением,
но
враг оттуда не появлялся. Видимо, с правой стороны наши оказывали сильное сопротивление.
К тому времени от дома на Топчинской загорелся второй этаж нашего дома, и вскоре
пламя охватило громадную деревянную крышу второго этажа, приспособленную для
сушки шелковых нитей.
Мы так увлеклись уничтожением врага, задержавшись почти на шесть часов у нашего
дома, что совсем забыли об опасности окружения. Из забывчивости нас вывел грохот:
громадная крыша нашего дома, охваченная пламенем, рухнула вниз на лестницу,
а потом во двор, прямо на трупы убитых нами турок.
Вскоре нам стало тошно находиться в укрытии, - запах жареного человеческого
мяса был непереносим. Кроме того, дом Аракела, со двора которого мы стреляли,
начал гореть со стороны Топчинской улицы. Боясь окружения, мы отступили в соседний
дом. У нас хватало боеприпасов, - предварительно мы забрали много патронов
у убитых нами турок, делая время от времени вылазки, чтобы собрать боеприпасы.
Мы брали патронташи только у тех убитых, которые были вооружены винтовками
системы Мосина - "русскими трехлинейками", ибо наши в подавляющем
большинстве были вооружены такими же винтовками, а турко-мусаватисты - в основном
винтовками системы "Маузер", которых у нас было не так уж много.
Таким вот образом мы отомстили врагу за моего отца, тетю Анну, Овсепика, родных
Сурена...
Стреляя и постепенно отступая, мы к вечеру оказались справа от Черкезовских
магазинов и слева от "Скейтинг-ринга". Дальше мы должны были отходить
к больнице Джамгарянов и Реальному училищу.
У черкезовских магазинов, рядом с пекарней, нам сказали, что неподалеку, в
доме одного богача (забыл фамилию), накопилось большое количество эвакуируемых,
но их задерживает бывший городской голова Гиги-ага и уговаривает остаться во
дворе, - что с ними, дескать, ничего не случится и он их спасет. Все это вывело
меня из терпения. Я хорошо знал этого мерзкого типа, и нужно было спасать людей,
поверивших его болтовне. Мы вошли во двор дома, где толпилось множество людей
самого разного возраста; женщины, дети, мужчины, старики... Увидев вошедших
во двор шестерых вооруженных бойцов, Гиги-ага подошел и спросил, чего мы хотим.
У меня вырвались следующие слова: "Наш командир приказал немедленно отпустить
всех беженцев, он их ожидает на дороге в село Каринтак: приказ надо исполнить".
Услышав это, Гиги-ага снял с головы шляпу, ударил ею об землю и сказал, обращаясь
к людям: "Господа, не слушайте их и никуда не уходите, я спасу вашу жизнь!" Тогда
мои товарищи обратились к молодежи: "Ребята, кто хочет спастись от смерти,
идите с нами". А я сказал бывшему голове: "Гиги-ага, вы погубили
вашего сына, сами избежали смерти от дашнакской пули, а теперь хотите погубить
сотни ни в чем не повинных людей (в громадном дворе собралось, наверное, человек
500-600). Вы-то сами останетесь в живых, а они будут вырезаны, как бараны".
И добавил еще громче, чтобы все слышали: "Я вас спрашиваю, было ли такое,
чтобы какой-то армянин, попавший к туркам или мусаватистам, уцелел от их ятагана?"
Кое-кто послушался нас и ушел с нами, но подавляющее большинство несчастных,
одурманенных Гиги-агой, остались. Все они через несколько часов погибли в страшных
муках. Спустя четыре дня после пожара и гибели города, среди беженцев мы встретили
женщину, полусумасшедшею красавицу по имени Татевик. Она была среди этих людей
и каким-то чудом спаслась. Вот что она рассказала нам о том, что произошло
во дворе дома, когда туда пришли турки:
- Когда турки ворвались во двор, они стали хватать всех подряд. Женщин и девушек
насиловали, самых красивых брали себе, а остальных убивали. Мальчиков тоже
насиловали и убивали. Потом они стали расправляться с пленниками-мужчинами
и юношами, которых предварительно связали. Их по очереди подводили к палачу,
который сидел на табуретке в кожаном переднике, с острым ножом в правой руке.
Первым к нему подвели священника Тер-Арутюна, статного и красивого мужчину
с длинной бородой. Его руки были связаны за спиной, а на ногах были цепи. Палач
повалил его на спину, голову положил на колено, затем взял священника за бороду
и с видимым усилием отрезал тому острым ножом голову. Потом голову священника
турки накололи на пику и носили напоказ по всем улицам татарской части города.
Потом, - рассказывала Татевик, - к палачу стали подводить одного за другим
связанных юношей 15-20 лет. Когда подводили очередную жертву, палач брал обессиленного
уже человека левой рукой за подбородок, сваливал на спину, голову клал затылком
на свое колено, хватал двумя пальцами за ноздри, а правой рукой проводил ножом
по горлу. Затем он отталкивал агонизирующее тело ногой, отбрасывая в сторону.
Публика же, состоящая из тюрок, стояла и со звериным интересом наблюдала за
происходящим. Таким образом на глазах татарской толпы было зарезано 60 юношей.
Интересно, что по утверждениям многих, в частности самой Татевик, в толпе любовавшихся
страшным зрелищем турок был и Асад Караев - тот самый перекрасившийся мусаватист,
который впоследствии был назначен по распоряжению из Баку председателем "ревкома" Карабаха,
и делал всяческие гадости, активно препятствуя вхождению Карабаха в состав
Армении, давал своим подчиненным разного рода зловещие указания и советы о
том, как ликвидировать руководителей-армян (все эти его высказывания и документы
зафиксированы в исторических и партийных архивах и сегодня уже хорошо известны
).
Татевик рассказывала нам дальше: "Когда к палачу привели моего 14-летнего
мальчика с изуродованным лицом и телом, я вся задрожала, а когда палач положил
его на спину, схватил за ноздри и полоснул по горлу ножом я закричала и упала
в обморок". Рассказывая это нам, она неожиданно упала на землю и долго
дрожала, как судорожная, а когда очнулась, сказала следующие слова: "Я
спаслась не для того, чтобы жить. Бог меня спас, чтобы я рассказывала всем
нашим соотечественникам о том, что творили изверги-мусаватисты с армянами Шуши".
Сам же Гиги-ага, как я и говорил, остался каким-то образом цел и невредим.
Позже, уже после демобилизации из Красной Армии, я его видел однажды в Баку,
у Молоканского сада. Противно было смотреть на эту сволочь...
Тем временем, когда мы покинули двор Гиги-ага, где находилось множество людей,
агония города продолжалась. Мы видели, как шушинцы длинной вереницей уходили
в сумерках по каринтакской дороге в сторону армянских сел, где их ждало спасение.
Мы поднимались к дому мясника Аветиса - это был один из домов на окраине города,
- когда вереница беженцев уже стала редкой. Те, кто остался в живых, покинули
погибающий "Маленький армянский Париж", как многие называли Шушу.
У дома Аветиса мы неожиданно встретили группу наших бойцов, прикрывавших отход
беженцев. Один из товарищей по имени Норайр сказал нам: "Мы отступали,
отстреливаясь, к пекарне-лавашной Худи-даи и Андербахчи, а потом вышли к Черкезовским
магазинам. Когда мы оборонялись долгое время недалеко от Топчинской улицы,
слева от нас мы слышали частые и дружные залпы какой-то группы наших. Они долго
сидели в засаде, должно быть много турок уложили. Ребята стойко держались:
с левого нашего фланга ни один враг не показывался. Когда же выстрелы с левого
фланга прекратились, мы поняли, что наши отошли, и тоже стали отходить, тем
более, что и дома вокруг загорелись..."
Тут Тигран из нашей шестерки сказал: "Бог мой, Норик, так ведь это же
были мы! А справа от нас, значит вы находились, тоже нас прикрывали!" "Молодцы,
ребята", - крикнул Норайр, а я сказал ему: "Теперь я понял, Норик-джан,
почему наш правый фланг был так спокоен и враг оттуда не появлялся. Выходит,
мы, не зная того, прикрывали ваш левый фланг, а вы - наш правый... Эх, если
бы кто-либо из наших старших товарищей, опытный, организовал правильную оборону,
имея связь между отдельными группами, тогда все по-другому пошло бы. А теперь
все пропало, погиб наш город".
Тут я даже прослезился, чего не случилось со мной даже при гибели отца, брата
и тетки Анны и при прощании с родными. Потом я успокоился и описал Норайру
все происшедшее с нами, как мы оборонялись и отступали.
Так, разговаривая между собой, мы поднялись вверх по горе к самому ресторану "Шуша",
откуда начинается труднопроходимая каринтакская дорога. Нас остановили наши
старшие товарищи и предложили идти влево от горы вниз, в сторону татарской
части, для пополнения рядов наших бойцов. Там происходила какая-то концентрация
наших разрозненных бойцов. Офицер, руководивший отправлением последних беженцев,
сказал, что нам сообщат о дальнейшем плане действий. Действительно, в 3.30
ночи (уже начался новый день - 24 марта) прибывший гонец сообщил, что надо
идти обратно к каринтакской дороге. Он сказал, что из ближайших сел должны
подойти 300 вооруженных бойцов, и что вместе с ними мы должны будем начать
наступление на густонаселенную татарскую часть города. В темноте мы создали
бы панику в рядах противника и постарались бы отогнать мусаватистов к русской
церкви, а туда с другой стороны должны были ударить из засады еще 200 наших
бойцов, чтобы зажать противника в клещи. Мы было обрадовались, что появился
какой-то план, что кто-то взял на себя руководство боевыми действиями, однако
в последний момент что-то изменилось, не знаю что. Во всяком случае, операция
была отложена, и в 4.30 ночи мы получили приказ оставить город.
В подавленном настроении мы стали спускаться в сторону армянских сел близ Шуши.
Город, разрушенный и сожженный, лежал под нашими ногами. Многие кварталы еще
горели и пламя грандиозного пожара озарило окрестности города на многие километры.
Кое-где внизу время от времени слышались выстрелы и неясный шум...
Вот так мы попрощались с нашей милой и родной Шушой. Городу моего детства так
и не суждено было возродиться в последующие почти 70 лет советской власти.
Каким он был до пожара 23 марта и что он представляет собой сейчас, общеизвестно.
Трагическая гибель родного города оставила тяжелый и незаживающий след в наших
душах, она болью отзывается и по сей день, спустя семь десятилетий после тех
давних событий.
