ПОПЫТКА ЗАХВАТА ШУШИ МУСАВАТИСТАМИ ВЕСНОЙ 1919 ГОДА
После отступления турок из Закавказья их место, как известно,
заняли англичане. Они наводнили Баку и ряд других районов Закавказья. Запах
нефти - вот что привлекало англичан. Известно, что нефть Баку составляла в
то время 50 процентов всей ее мировой добычи (Это преувеличение. В 1906
году в России добывали 28,7 процентов нефти от уровня мировой добычи, причем
около
94 процентов российской нефти добывалось в Баку. Таким образом, Баку давал
около четверти мировой добычи нефти (Энциклопедический словарь Гранат, т.13,
стр. 166). Естественно, что интересуясь бакинской нефтью, англичане стали поддерживать
мусаватистов, забыв свои обещания всемерно помогать армянам, которые на всех
фронтах пролили так много крови за победу союзников в мировой войне. На позициях
вдоль армяно-тюркской границы в Карабахе англичане расположили свои войска
- в основном части из индийцев - сикхов, мусульман, буддистов. Однако толку
от этих войск было мало, ибо они вовсе не стремились защитить армянское население
от мусаватистских банд. Более того, вдохновленные заигрыванием с ними англичан,
мусаватисты вновь взялись за реализацию своего старого плана - истребления
армянского народа в Карабахе - от границы с Персией до Елизаветполя - Гандзака
- Гянджи, Казаха и берегов Севана.
В мае-июне 1919 года турко-мусаватисты предприняли попытку расправиться с армянами
Шуши. Командование в Баку объявило о готовящихся маневрах близ Шуши и в самом
городе. Англичане в этом им не препятствовали. По сути же дела, речь шла не
о маневрах, а о попытке вырезать армянское население Шуши.
В то время я как раз получил десятидневный отпуск из своей части домой и находился
в городе, в доме родителей. Помню тот день очень хорошо. Я стоял на веранде
нашего дома и смотрел на зеленую гору, где начиналась каринтакская дорога,
ведущая в армянские села. На той же горе стоял тогда ресторан "Шуша".
Ресторан в тот день был закрыт, и народу там не было. Я видел, как со стороны
тюркской части города по левому горному хребту начались так называемые "маневры".
Мусаватистские части начали подходить по каринтакской дороге, обходя ряд кварталов
армянской части города. Дорога, ведущая в села, была труднопроходимой, но это
была единственная трасса, по которой в случае опасности могла бы эвакуироваться
шушинская публика в сторону армянских сел. Мусаватисты, похоже, хотели "оседлать" эту
дорогу.
Я четко видел, как офицеры и аскеры таскали станковые пулеметы и окапывались.
Отец мой, Самсон Осипович, тоже молча наблюдал за всем этим, ходил взад-вперед
по веранде и явно нервничал. Однако он был до того строг, что я не смел спросить
его, почему он так нервничает. Стук железного молотка за воротами нашего дома
вывел нас из задумчивости. Рабочий Мкртич открыл створки громадных ворот, и
во двор к нам зашли трое, вооруженные маузерами, надетыми на кобуры-приклады
и свисавшими у них с поясов. У отца с левого бока тоже висел маузер, но в кобуре.
Из троих пришедших к нам я узнал одного - дядю Вануша. Вместе с отцом все они
зашли в нашу азиатскую (В зажиточных карабахских домах того времени комнаты
делились на "европейские" и "азиатские" - сообразно их
интерьеру. Убранство азиатских комнат составляли тахта, ковры, на стенах висело
оружие и охотничьи трофеи. Это была своего рода дань старине, экзотике. Повседневная
жизнь семьи протекала в "европейских" комнатах; их обстановка отвечала
городским представлениям о комфорте. В доме отца автора из 22 комнат 4 были "азиатскими" и
18 - "европейскими") комнату и стали негромко говорить о чем-то с
отцом. Когда они вышли, нахлынули соседи и стали спрашивать отца: "Самсон
Осипович, не видите, что творится там на горе, почему наши молчат?" Он
их успокоил и сказал: "Я все вижу; идите спокойно домой и смотрите на
гору без волнения. Мы им устроим такую свадьбу, какую кровавый султан Абдул-Гамид
не видал за всю свою жизнь!"
Когда после ухода соседей отец встал и собрался уходить, я тоже поднялся, взял
свой карабин и хотел было пойти с ним, но он мне не разрешил сделать это, а
велел остаться дома и наблюдать за всем происходящим в бинокль. Сам же ушел.
Я с досады чуть не заплакал. Все же примирился с этим, сел на стул, положил
руки на перила веранды и стал пристально смотреть на гору, правда, без бинокля,
так как все было хорошо видно невооруженным глазом.
Прошло примерно час-полтора после ухода отца, как вдруг я услышал громкое несмолкаемое "Ура-ура!" и
увидел, как сотня наших бойцов и офицеров атакует мусаватистов из-за "Пиллер-тумба" - "Круглого
бугра" и выходит на рукопашную. Я радовался: раз дело пошло на рукопашную,
то победа определенно будет наша и бой будет выигран.
Мы уже упоминали, что турки и мусаватисты страшно не любили ближнего боя, и
когда дело доходило до штыков, предпочитали ретироваться. При виде нашей штыковой
атаки, их боевой пыл резко угасал.
Бой закончился за какие-то полчаса. Наши возвратились домой с пленным турецким
офицером. Отец приказал дать турку стул, развязать ему руки и предложил кофе.
Турок сел, но от кофе отказался. Отец мой, отлично владевший турецким языком,
начал допрос. Пленный турок не хотел сразу говорить всю правду, а бойцы же,
которые привели пленного, явно нервничали и бросали на него дикие взгляды,
не предвещавшие ничего хорошего. Тем не менее, они побаивались отца и молчали.
Отец тоже рассерчал и сказал турку, что если тот скажет всю правду, его отпустят
на все четыре стороны, а нет, то тогда - тут отец выхватил маузер - он выпустит
все десять пуль в грудь турку.
Тут турок несколько ожил и заговорил. Он сказал следующее: "Никаких учений
и маневров не было. Было решено захватить дорогу в армянские села, а после
захвата дороги, - тут турок показал на верхние ворота крепости справа от казармы
- другие наши части должны были соединиться с нами у порохового погреба, запереть
армян в мешок и начать резню. Ночью же должен был зайти в город четырехтысячный
отряд и резню армянского населения закончили бы к утру".
"
И ты, турок, говоришь всю правду? - спросил отец. Офицер встал, три раза поклонился
и сказал: "Я говорил всю правду, что хотите теперь со мной делайте".
Отец тогда поручил трем бойцам во главе с отделенным Асланом связать турку
руки и благополучно проводить его до тюркской части, после чего, развязав руки,
отпустить у армянской церкви "Акулецунц". Отец сказал бойцам: "Он
нам все сказал. Чтобы не был тронут ни один волос на его голове, а не то каждый
из вас ответит своей головой, и в первую очередь ты, мой любимый Аслан".
Нам досталось два станковых пулемета, винтовки, револьверы и боеприпасы. Наших
было ранено восемь, из которых двое вскоре скончались, и погиб командир сотни,
напавшей на противника, майор Баграт. Вот как это случилось. Когда, выйдя из-за
холма, сотня полного Георгиевского кавалера Баграта неожиданно напала на растерявшихся
турок, один из турецких офицеров спрыгнул в только что вырытый окоп и начал
стрелять. Майор Баграт направил на него ствол своего нагана и нажал на спуск,
забыв в пылу боя, что его наган - не самовзвод, и в этот момент турок выстрелил
в упор и смертельно ранил его. Подоспевший отделенный Аслан словно кошка стремительно
прыгнул в окоп и заколол офицера кинжалом, затем, стал стрелять в убегающих
аскеров. А майор Баграт (его звали тыгский, т.е. из села Тыг) скончался.
Наши соседи приходили поздравить отца с победой, однако он их оставил, а сам
ушел в больницу Джамгарянов навестить раненых бойцов, из которых двое к его
приходу уже скончались. После возвращения из больницы отец велел мне взять
все на заметку и очень обрадовался, узнав, что до того, как он сказал, я уже
кое-что и сам записал. Он прочитал, что я написал и своей рукой добавил те
места, которые мною были пропущены, поскольку я всего не знал, а он, как один
из непосредственных организаторов операции, был в курсе всех подробностей.
А потом отец сказал: "Все, что случится и после, возьмешь на заметку,
когда-нибудь понадобится". Так как я с малых лет любил историю, меня дома
называли "маленьким историком", поэтому отец и требовал, чтобы я
вел дневниковые записи.
...Героя майора Баграта, полного Георгиевского кавалера похоронили на кладбище
погибших на войнах, и вся его сотня трижды дала залп.
Таким образом наша победа в тот день продлила жизнь города Шуши. В те же тяжелые
дни, при полном бездействии англичан турко-мусаватисты устроили резню в ряде
прилегающих к Шуше сел. В частности, было почти полностью уничтожено село Гайбалушен,
где погибло свыше 700 человек - в основном женщин и детей.
