Зарэ Мелик-Шахназаров

ЗАПИСКИ КАРАБАХСКОГО СОЛДАТА

[ПРЕДИСЛОВИЕ] [ВРЕМЕННОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО КАРАБАХА. ПЕРВЫЕ ВОЙСКОВЫЕ ЧАСТИ] [КАК БЫЛА СНЯТА "ГОЛОДНАЯ БЛОКАДА"] [МУСАВАТИСТЫ ГРОМЯТ И РАЗОРУЖАЮТ В АГДАМЕ РУССКИЙ ОТРЯД] [НАСТУПЛЕНИЕ НА ЗАРЫСЛУ] [НАСТУПЛЕНИЕ В СТОРОНУ ЗАНГЕЗУРА И ЕГО ПРОВАЛ] [ТУРЕЦКАЯ АГРЕССИЯ В КАРАБАХЕ ПОСЛЕ ПАДЕНИЯ БАКИНСКОЙ КОММУНЫ] [ПОПЫТКА ЗАХВАТА ШУШИ МУСАВАТИСТАМИ ВЕСНОЙ 1919 ГОДА] [ГИБЕЛЬ ШУШИ] [АРМЯНСКИЕ ЧАСТИ ЗАНИМАЮТ АСКЕРАНСКУЮ КРЕПОСТЬ И ВНОВЬ ТЕРЯЮТ ЕЕ] [ПРОРЫВ ВОЙСК АРАРАТСКОЙ РЕСПУБЛИКИ В НАГОРНЫЙ КАРАБАХ] [СЛУЧАЙ С ЧАСОВЫМ] ["ЯЗЫК"] [МЫ ГОТОВИМСЯ К ШТУРМУ ШУШИ, НО ОН ОТМЕНЯЕТСЯ] [ПОДАВЛЕНИЕ МУСАВАТИСТСКОГО МЯТЕЖА В ГЯНДЖЕ]

НАСТУПЛЕНИЕ В СТОРОНУ ЗАНГЕЗУРА И ЕГО ПРОВАЛ. МЫ ОСТАВЛЯЕМ КАРАГИШЛАГ

После двухдневного отдыха наших солдат в Карагишлаге началась подготовка к наступлению на местечко Забух с целью прорыва через Забухский мост и соединения с зангезурскими частями. Полоса между нами и зангезурцами было сильно укреплена турко-мусаватистами и нам предстояли более серьезные боевые действия. Правда, в тылу противника находились зангезурские части, довольно многочисленные и неплохо вооруженные по сравнению с нашими двумя отрядами. Зангезурцы должны были ударить по мусаватистам в тот самый момент, когда начнется наше наступление.
Еще в день занятия Карагишлага после митинга отец вызвал меня к себе и в присутствии майоров Айвазяна и Егише сказал мне следующее: "Ты, маленький историк, участвовать в боях не будешь. Возьми мой планшет, - там есть и бумага, и карандаш, и ручки, - и будешь брать на заметку все, что увидишь и услышишь, только все в точности. А что будет неясно, спросить; в помощники тебе - я, дядя Марди и Егише. Только напишешь все в точности, без искажений. Понял?" "Да, айрик (Айрик (арм.) – отец), все понял", - сказал я. Внутренне я очень переживал, что отец перевел мне остаться при штабе, видимо, жалея 15-летнего мальчишку в преддверии жестоких боев. Однако мне от этого было отнюдь не легче: для меня было очень неприятным ударом, что отец велит мне оставаться в штабе и иметь дело не с оружием, а с бумагой и карандашами. Тем не менее, противиться отцу было бесполезно, зная его строгий и непоколебимый характер, я не стал возражать...
Наступление на Забух началось через пять дней после занятия Карагишлага. В назначенный час ночью наши люди разожгли громадный костер на горе у села Карагишлаг; то же сделали зангезурцы у села Тэг (Тех - село в Горисском р-не Армении на дороге Горис-Лачин-Шуша, посредине между Горисом и Лачином). Это было сигналом к началу наступления на Забухский мост (Забухский мост - мост у с. Забух через р. Акара, отделяющую Зангезур от Карабаха).
В короткое время зангезурцы разгромили сильный заслон турецко-мусаватистских частей и стали быстро продвигаться вперед, взяв три села.
В то же время наш отряд, пополненный новыми солдатами из армянских сел, и насчитывавший уже 1250 солдат и офицеров, с боями продвигался в сторону Зангезура. Вдруг наша разведка принесла крайне странное и неприятное известие. После занятия частями зангезурцев трех тюркских сел наступление их внезапно приостановилось. Более того, зангезурские войска внезапно отошли на исходные позиции, оставив на позициях только одну роту Шушинского полка, составлявшую лишь одну двадцатую часть зангезурских сил. Позже эта рота тоже начала отход на исходные позиции.
Наше командование недоумевало: что же случилось, ведь наступление развивалось столь успешно? Однако дальнейшее наше продвижение стало невозможным. Штаб приказал войсковым частям прекратить наступление и организованно закрепиться на своих позициях вплоть до выяснения причин внезапного отступления зангезурцев и получения новых распоряжений командования. Наш отряд остановился, солдаты стали занимать оборонительные позиции.
Тем временем, командование противника, убедившись, что их тылу ничто не угрожает, а натиск карабахцев ослаб, перегруппировало свои силы, бросив сколоченный кулак из всех своих войсковых частей в нашу сторону. Нашим пришлось нелегко, но они не дрогнули, и все атаки врага были отбиты с большими для него потерями. Отряд долго держался, пока не поступил новый приказ из штаба: начать тихий и организованный отход.
Мой отец все это время крайней нервничал, ходил взад-вперед, тихо бормотал что-то. Потом он сел за стол и начал писать приказы по частям. Закончив их, он передал все три экземпляра трем "скороходам", уже час назад пробившим в штаб. Отец велел любой ценой доставить приказы командирам и вернуться обратно с подтверждением об их получении.
Затем Самсон Осипович вызвал вестового Рубена и приказал позвать "скороходов" из семи ближайших армянских сел. Когда те явились, отец сказал им, чтобы они передали в свои села письма для срочного исполнения. После ухода всех гонцов отец угрюмо посмотрел на меня и спросил: "Ты все, что случилось, берешь на заметку?" Я ответил утвердительно. После чего отец сел за стол, положил голову на руки и ненадолго заснул. Ведь за минувшую ночь он не спал ни минуты.
В приказах по карагишлагским селам было сказано: немедленно и быстро собраться, погрузить имущество на арбы и отступать к Шуше. Дома оставить пустыми, но не сжигать. Эти приказы были исполнены в срок. А 300 арб нашего отряда были распределены между семью селами, которые имели и свои транспортные средства.
Турко-мусаватисты, почувствовав, что положение резко изменилось, усилили нажим. Они хотели прорвать нашу оборону, выйти к селам Карагишлага и вырезать все население, как они обыкновенно практиковали. Но наши части не давали врагу быстро продвигаться, контратаковали, нанося мусаватистам большие потери - словом, задерживали врага, чтобы дать возможность населению эвакуироваться без потерь.
Когда эвакуация прошла успешно, стали отходить и наши части, одновременно прикрывая беженцев и не давая турко-мусаватистам быстрее продвигаться. Последним покинул Карагишлаг наш штаб: пятеро офицеров, включая отца, Егише и Марди, четверо бойцов-"скороходов" и я. Все десятеро были верхом.
Не торопясь ехали мы по шоссейной дороге. Время от времени появлялся очередной вестовой и сообщал офицерам донесения об организованном отходе той или иной группы отряда. Отец радовался, что все идет по плану, но в тоже время и нервничал.
Наконец, он остановил коня и спросил, почему опаздывает штабс-капитан Наринян со своими четырьмя разведчиками. Они были посланы на центральный участок обороны с каким-то неизвестным мне заданием. Отец все смотрел назад, туда, откуда мы только что приехали. Минут через десять послышался цокот копыт. Отец прислушался и сказал, что это наверное, штабс-капитан, однако тут же засомневался и мгновенно вытащил свой маузер из кобуры-приклада. Вслед за ним вытащили оружие и все остальные, но никто не стрелял. В темноте показалась группа всадников, и тут же мы услышали крики "ура" и ругань на армянском языке. На дороге началась рубка, - это наши разведчики неожиданно напали сзади на ту самую группу всадников. Оказалось, десятеро показавшихся всадников были турецкими разведчиками.
Схватка закончилась так же быстро, как и началась. Вмиг все десятеро были зарублены и упали с лошадей. Один был тяжело ранен, он лежал на земле и стонал; остальные же были мертвы - наши разведчики были очень опытными в подобных рубках. Отец приказа привести раненого на допрос.
Вражеский разведчик рассказал, что мусаватистское командование послало разъезд с заданием захватить отходивший штаб. О нашем отходе враг узнал от старого пастуха-курда в Карагишлаге. Он остался в селе и сообщил туркам, что штаб за один час снялся с места и уехал.
Пленный вскоре умер, - он был тяжело ранен. Все оружие мы собрали и взяли с собой, навьючив на семь лошадей, доставшихся нам. Остальные три коня убежали, и мы их в темноте не нашли.
В селах Карагишлага не осталось даже кошек, все было перевезено в Шушу без потерь. За это надо отдать должное всем бойцам и офицерам отряда. Их организованность, дисциплина и мужество позволили сельским жителям с их имуществом спокойно отступить и благополучно добраться до Шуши.
Кстати говоря, хочется сказать вот о чем. В выходящих в настоящее время в Баку "исторических работах", когда речь заходит о тех далеких временах, все наше командование и наши руководители всячески обливаются грязью, поносятся как "Дашнаки, угнетатели местного тюркского (азербайджанского) населения". При этом (так делает, например, Ф.Шушинский, в своей книге "Шуша") некоторые авторы утверждают, что турецкие оккупанты чуть ли не освобождали Карабах. Хочется спросить этих горе-историков: как же так получается, что армяне, составлявшие подавляющее большинство населения Нагорного Карабаха (свыше 90 процентов), понесли в годы войны с 1918 по 1920 годы огромные потери - пятую часть населения, а местные тюрки-азербайджанцы пострадали в значительно меньшей степени? В конце концов, кто же был агрессором - турецкие войска и помогавшие им банды мусаватистов или армянские части, защищавшие на своей земле свой народ от жестоких захватчиков, несших народу Карабаха физическое уничтожение? Почему было уничтожено множество армянских сел вместе с их населением, а тюркские села никто не сжег и население их никто не уничтожил? Тюркская часть Шуши сохранилась, а что стало с армянской частью города?
На эти вопросы авторы "исторических" работ, выпускаемых в Баку, отвечать просто не желают. Между тем напрашиваются крайне простые ответы, ибо именно турко-мусаватисты и иже с ними ставили своей целью уничтожить армян Карабаха, как было сделано в Западной Армении и Киликии, как делалось в 1918 и 1920 году в Восточной Армении. Армяне же защищали свои очаги, они воевали не с тюркским азербайджанским народом, а с войсками турко-мусаватистов. Поэтому у тех, кто старается выдать события в Карабахе 1918-1920 году за "обоюдную межнациональную вражду", спровоцированную "националистами - дашнаками и мусаватистами", нет на это никаких оснований.
Конечно, были отдельные случаи насилия со стороны наших солдат, по отношению к пленным, например. Но характерно, что при попытках расправ, самосуда, сами наши солдаты и офицеры часто останавливали ослепших от гнева своих товарищей. Не раз мне приходилось быть свидетелем того, как офицер направлял ствол револьвера на кого-то из своих подчиненных, кто хотел расправиться с пленным или мирным жителем-тюрком. "Это не дело армянина - резать безоружного, - говорил офицер, - мы воюем не с тюркским народом, а с турецко-мусаватистским деспотизмом, с пашами, ханами, беками и их бандитскими сворами..."
Известно, что турко-мусаватисты предавали огню и мечу множество армянских сел. Дома разграблялись, а жителей убивали всех - от мала до велика. Резали, расстреливали, кололи штыками, рубили топорами на части. Страшную картину представляли собой разоренные турко-мусаватистами села, где нам приходилось бывать. Колодцы, забитые трупами, ужасающий запах, заражавший воздух в округе, разрушение и смерть. Это был самый настоящий геноцид, то же самое, что происходило в других районах Армении, где побывали убийцы в мундирах турецкой армии и сопровождавшие их повсюду банды грабителей из фанатично настроенных мусульман.
Армяне, если бы они хотели того, могли неоднократно предать огню и мечу тюрков Карабаха, тем более, что те составляли незначительное меньшинство. Как раз один из таких эпизодов мог произойти при отступлении нашего отряда из Карагишлага в Шушу. Так почему же этого не случилось, если следовать логике нынешних азербайджанских "ученых" типа Ф. Шушинского? Почему при нашем отступлении не было разорено ни одного тюркского села, почему наши солдаты не трогали мирных жителей? Да вспомнить хотя бы того самого чабана-мусульманина, того курда, который выдал мусаватистам информацию об отступлении нашего штаба. Что бы сделали те же мусаватисты с каким-то стариком-христианином при отступлении со своих позиций. Неужели они бы его оставили в живых? Конечно, нет.
Во время войны мы не забыли, что мусульмане, в конечном счете, и сами страдают от турок и мусаватистов, и проводить знак равенства между мусульманским народом и паразитирующей на нем верхушке ханов, беков и мулл мы не собирались. К сожалению, сами тюрки были народом весьма отсталым, почти поголовно неграмотным, а кроме того - фанатичным в вере. Это в значительной степени облегчало мусаватистам натравливание простых тюрок на армян и прочих христиан.
... Внезапное отступление зангезурцев долго еще не оставляло меня в покое. Уже в 1923 году, после того, как в ноябре месяце я мобилизовался из Красной Армии, я поехал в Тифлис, чтобы повидаться с дядей Михаилом Осиповичем, которого я не видел много лет. Он жил на улице Великокняжеской, на втором этаже дома 71. Когда я поднимался по лестнице, навстречу мне вышел дядя Мухан. Мы обнялись, затем, зайдя в квартиру, сели на диван и дядя стал расспрашивать меня о прошедших событиях, - о смерти отца, о том, как нам удалось спасти семью во время гибели Шуши, о том, как после советизации мы с матерью, братьями и сестрами переехали в Баку, и о многом другом. Я ему обо всем рассказал.
Потом дядя спросил, получил ли я тогда, в 1918-м карабин, который он послал в подарок с прапорщиком Аветисом, - с согнутой рукояткой, о котором я как раз мечтал. Я ответил, что получил: "Сразу после получения твоего подарка я сейчас же оставил свой старый и стал носить новый карабин. Бойцы и офицеры смотрели и любовались модернизированным прицелом и мушкой, а в особенности согнутой рукояткой и складным штыком. Молодые бойцы все спрашивали: "А ведь согнутая рукоятка - не хорошо". Тогда я лег на землю, вложил патроны в магазин и быстро стал заряжать и разряжать, двигая пальцами, как положено. Они до тех пор не знали, что за вещь согнутая рукоятка, и как удобно при ней заряжать и разряжать карабин. Так что, большое спасибо тебе, дядя Мухан!"
Потом мы перевели разговор на злосчастный 1918 год. Я спросил о том, как же все случилось тогда, при наступлении на Зангезур, почему зангезурцы столь внезапно отступили? Ведь так хорошо все шло, а потом разведка сообщила о неожиданно отступлении зангезурцев...
Дядя подтвердил все сказанное мной. Он рассказал про своего комиссара Овака, который строил всяческие козни, уничтожал письма, вел агитацию среди солдат с целью сняться и уехать по домам, что некоторые тогда и сделали. А самое главное, сказал дядя, Овак пытался поссорить его с генералом Андраником.
Дядя сказал, что отступление было специально подстроено местными горисскими руководителями с тем, чтобы оставить все оружие и военное имущество в своих руках.
Тут Михаил Осипович сделал паузу, схватился за лоб, словно хотел что-то вспомнить а потом поднялся со стула, вышел в другую комнату и вернулся с планшетом в руках. Сел на стул, вытащил какую-то свернутую бумагу, развернул ее и протянул мне: "На, Зарэ-джан, читай, этой мой оправдательный документ". Я взял бумагу, которая оказалась письмом Андраника моему дяде Михаилу Осиповичу. Письмо было написано мелким шрифтом, заверено подписью и маленькой круглой печатью. Эту маленькую короткую подпись генерала я очень хорошо запомнил.
В письме Андраник писал, что получилось недоразумение между ними, но он все узнал, как было на самом деле. О том, как комиссар Овак кляузничал на дядю, выставляя свидетелями горисских "тузов" и обвиняя в неожиданном отступлении Михаила Осиповича. Но Андраник пригласил к себе местных руководителей и богатеев, будто бы на совещание. А когда собрались у него 17 человек, то приказал закрыть двери и никого не впускать, а сам вытащил саблю и стал тупой стороной избивать их. Они стали просить пощады и все рассказали. Тогда генерал отпустил их, приказав больше не заниматься подобными вещами, и не возводить напраслину на действительно честных людей, а то, дескать, еще хуже будет.
Рассказав эту историю, Андраник просил извинения у дяди Мухана, что плохо подумал о нем вначале, и писал в конце: "Встретимся - поговорим".
Прочитав письмо, я спросил дядю:"А встречал ли ты позже Андраника?". "Как же, - сказал дядя, - мы с ним через месяц после этого встретились, несколько дней вместе были. А потом еще он жил в Тифлисе порядочно дней. Когда он уезжал в Америку, мы все вместе провожали его. Там был и герой кавказского фронта генерал Ф. Назарбеков, да и вообще все известные знатные люди Тифлиса".
Так закончилась эта история с письмом, многие его видели и знают, что никакой вины Михаила Осиповича в том, что случилось во время наступления нашего отряда на Зангезур, не было.
Много лет спустя, уже после смерти дяди и его вдовы - Евгении Федоровны Замнопуло, будучи в Тифлисе я хотел найти и забрать это письмо, которое, как я думал, могло сохраниться в числе прочих старых дядиных бумаг. Однако моя двоюродная сестра Нюра (Анна), - она уже давно переехала по другому адресу , - сказала мне, что мама уничтожила все старые документы дяди. Это было еще в 30-е годы, когда уже начинались репрессии, и тетя Женя боялась, что ее с детьми, как членов семьи офицера старой армии, могут преследовать.
Как бы там ни было, но неудачная операция стоила нам многого, ибо мы не получили столь необходимое нам тогда оружие и оступили, оставив туркам села Карагишлага. Несомненно, что провал той операции осложнил наше положение и в значительной мере подорвал боевой дух наших бойцов.