Как-то раз меня и моих товарищей Сурена и Вагаршака отпустили
на три дня в увольнение. (Это было в апреле 1920, число не помню.) Мы вышли
из места расположения нашей части и гуляли по селу. Почувствовав запах свежего
хлеба, исходивший от расположенной неподалеку тондырной (Тондырная - хлебопекарня,
тондыр - печь для выпечки хлеба), мы направились к ней, чтобы купить хлеба.
Когда мы подошли, старуха-пекарь спросила нас, не дав нам и рта раскрыть: "Ребятки,
хотите стряхнуть рубахи?" Я сказал, дескать, да, бабуля, стряхните, пожалуйста.
Тут она взяла сначала мою одежду и встряхнула, потом Сурена одежду стряхивала,
и, наконец, взяла гимнастерку Вагаршака. Когда она стала встряхивать ее, вдруг
раздался оглушительный взрыв и в тондырной резко потемнело. Я быстро подбежал
к старухе, которая упала навзничь и за ноги вытянул ее из тондырной. Она как
была без памяти с гимнастеркой в руках, так и не отпускала ее, пока я вытаскивал
ее на улицу. Мы облили ее водой и она очнулась, по-прежнему вцепившись в гимнастерку.
Когда старуха окончательно пришла в себя, мы тоже успокоились, стали выяснять,
что же произошло. Оказалось, что в кармане гимнастерки Ваго был капсюль от "бутылочной" гранаты
(Бутылочная граната - граната дистанционного действия в форме бутылки.
Капсюль-детонатор (запал) к ней носили отдельно и вставляли в гранату непосредственно
перед броском.
Взрыв капсюля не мог произвести большого разрушительного действия, но вполне
мог вызвать психологический шок или оглушить). И вот когда старуха встряхивала
гимнастерку, капсюль выпал и взорвался. Пожилая женщина от испуга потеряла
сознание, а пепел из тондыра от взрыва поднялся в воздух, - оттого так и потемнело
в помещении.
Хорошо еще, что старуха не отпустила в этот момент гимнастерку, а то бы та
сгорела, упав в тондыр, и наш Ваго остался бы без обмундирования по крайней
мере на два-три месяца - ведь с одеждой в наших частях было очень плохо.
Такое вот вышло приключение. За всем этим мы даже совсем забыли, что собирались
купить хлеб, и распрощавшись с бабулей пошли дальше. Только успели отойти немного
от тондырной, как встретили адъютанта Нжде Арташеса. Он спросил нас, где находится
наш батальонный и сказал: "Передайте ему, чтобы все бойцы были завтра
в строю в девять часов и без опозданий". Мы поняли, что наше увольнение
пропало, а посему снова вернулись в часть.
...Наутро наш батальон построился во дворе бывших казачьих казарм. Пришел Нжде.
Он поздоровался и мы громко приветствовали его. Нжде приказал батальонному
командиру Гарегину построить батальон буквой "П". Сейчас же батальон
перестроился и Нжде, став в середине построения, громко сказал, обращаясь к
нам: "Товарищи, нам нужен "язык". Кто согласится исполнить поручение
и приведет пленного, получит от командования денежное вознаграждение и десять
дней отпуска". После чего батальонный скомандовал: Желающие, пять шагов
вперед!"
Тут же, практически не раздумывая, мы втроем - я и Ваго с Суреном - отчеканили
пять шагов и застыли.
К нам подошел Нжде. Он положил мне руку на плечо (я стоял в центре) и спрашивает: "Куда
вы намерены отправиться за "языком"? Я ответил, что недавно мы находились
на позициях у такого-то села, там сейчас многолюдно, и, как мне кажется, мы
сможем найти то, что нужно. Нжде распорядился, чтобы нас обеспечили всем необходимым,
и сказал: "Счастливо, ребята".
На следующий день рано утром мы отправились в намеченное место, выйдя на поле,
стояли и обсуждали, куда направиться дальше, как вдруг из-за бугра показались
аскеры. Они были прекрасно вооружены и тоже заметили нас. Мы залегли, а те,
в свою очередь, спрятались за бугор и открыли огонь по нам. За нами тоже дело
не стало, но перестрелка была бесполезной, ибо ни мы их, ни они нас не видели.
Лежа, я внимательно осмотрел местность и наметил путь для захода в тыл аскерам.
Складки местности располагались весьма благоприятно для нас, можно было свободно
маневрировать. Противника скрывал лишь большой бугор, который, хотя и надежно
защищал его, но не давал свободы маневрирования. Вот я и решил выйти в тыл
аскерам. Ребятам сказал, чтобы они зорко следили за аскерами и не позволяли
им расползаться вправо и влево от бугра, а сам отполз метров на сто левее их
укрытия. Очутился я на открытой местности: на моем пути было два небольших
бугорка, удаленных друг от друга метров на 40-50. Пришлось все время ползти
по-пластунски, прижимаясь к земле. Я пополз к первому из намеченных укрытий.
Очень мешал маузер. В большой кобуре-прикладе он сползал влево и мешал моему
движению; все время приходилось отбрасывать его на спину. Наконец, я миновал
первый бугорок, дополз до второго. Тут я лежа отдохнул немного - минут десять.
Окинув взглядом проделанный путь, понял, что взял в сторону метров на 150.
Тогда повернул и пополз, заходя в тыл к противнику. Преодолев метров 80-90,
остановился и с удивлением обнаружил, что нахожусь всего в метрах 50-60 от
турок, за их спинами. Я спрятался за какой-то кочкой и увидел их как на ладони.
Вижу, как мои "подопечные" лежат на расстоянии пяти шагов друг от
друга и дружно палят в воздух.
Я стал на колено и прицелился в одного из аскеров, который ругался матом по-турецки,
что-то про Христов крест и "гяурскую" веру; нажал на спусковой крючок,
и этот подлец, только что ругавшийся, на чем свет стоит, уронил голову на землю
и затих. Его товарищи этого не заметили, и мне быстро удалось застрелить еще
двоих: одного с левого фланга, другого - с правого. А потом встал во весь рост
и по-турецки закричал что есть мочи "таслим!", то есть "сдавайтесь".
Тут оставшиеся четверо положили винтовки, молча встали и подняли руки вверх,
не оглядываясь.
Потом крикнул ребятам, чтобы они шли к нам, но были наготове. Мои товарищи
сейчас же поднялись и со штыками наперевес подошли к аскерам и скомандовали
им отойти на пять шагов назад, то есть в мою сторону. Те послушно выполнили
приказ. Потом Ваго подозвал к себе крайнего аскера, а Сурик стал его обыскивать.
Отобрал у него три патронташа, кинжал и наган. Так они обыскали всех четверых.
Всего мы взяли семь винтовок системы "Лебель", французских, семь
кинжалов, семь наганов, и по три патронташа у каждого. Потом Ваго скомандовал
пленным отойти еще на пять шагов и сесть на землю. Сам он стал собирать оружие,
а Сурен, "Сатана", как его звали, со штыком наперевес следил за пленными.
Я подошел к своим ребятам; осмотрев оружие, дал им по офицерскому нагану. Остальное
мы навьючили на четверых аскеров и двинулись в путь: впереди шел Ваго, сзади
Сурик, а справа посереди не маленькой колонны - я.
Когда мы шли, я обратил внимание на то, что Сурен с последним аскером о чем-то
говорят, но не придал этому значения. Но вдруг услышал крик "стой!", "стрелять
буду!", потом сразу выстрел, а за ним еще один. Тут же остановил пленных,
приказал им сесть. Ваго наблюдал за ними, а я подошел к Сатане. Что случилось,
спросил, зачем "языка" убил? Ведь это же "язык", их не
убивают! А он говорит хриплым голосом: "Я его послал к моим родным, Зарэ-джан,
не серчай".
Я спросил Сурена, что же случилось. Он рассказал, что пленный заговорил с ним,
а потом сказал: "Отпусти меня, я тебе дам 19 золотых лир". "А
когда я поинтересовался просто так, дескать, где же они у тебя, он сказал,
что в прикладе его винтовки, и тут же побежал в сторону, - сказал Сурен, -
посчитал, что уже купил меня". "Побежал-то он быстро, как заяц, -
продолжил Сурик, - если бы он остановился, я бы его, конечно, не стал убивать,
а так - пришлось стрелять". На мой вопрос, почему он стрелял дважды, Сурен-Сатана
ответил, что он сильно нервничал, думал, что не попал, потому снова стрелял;
показалось - турок притворяется.
В прикладке одной из винтовок, действительно, оказались золотые лиры. Ребята
по шесть взяли, а семь отдали мне. Затем ношу убитого разделили на три части
и навьючили на оставшихся трех пленных. Потом двинулись дальше.
Когда подходили к армянским селам, глаза аскеров закрывали их же большими платками.
Девушки и женщины из сел пытались было наброситься на пленных, но мы не разрешали
им приблизиться к "языкам". Так и дошли до Гадрута, где в старых
казачьих казармах находился наш штаб. Тут мы узнали, что штаб перебрался в
село Саришен, куда мы и направились. Там встретил нас любимый наш командир
Нжде, положил, по своему обыкновению, руки на мое и Сурика плечи, поцеловал
всех троих и спросил: "У вас пленных трое, а снаряжение на семерых, где
же еще четверо?" Я ему рассказал о нашей перестрелке, только не стал говорить
об истории с Суреном, сказал, что все четверо погибли в коротком бою. И попросил
Нжде разрешить нам взять два нагана (тогда простым бойцам не полагалось носить
револьвер - их не хватало). Он разрешил и дал указание Арташесу оформить документы,
вручив ребятам официально два нагана. Потом велел оформить отпуска всем троим
на 10 суток и выдал нам деньги: мне пачку "десяток", а Ваго с Суриком
по пачке "пятерок". То были армянские деньги - "чахарок" (до
сих пор у меня в коллекции есть 7 десяток). "Езжайте по домам и вовремя
возвращайтесь, - сказал Нжде напоследок. - Счастливо, сынки мои".
Мы отправились по домам, к своим родным, договорившись встретиться в назначенный
день в селе Саркисашене (Село в Мартунинском районе НКР), где у родственников
находился тогда мой красавец-конь по кличке "Шоколад" - черный, высокий
конь карабахской породы.
Ребята разошлись, а я направился в село Тагасер, что километров в трех от Гадрута.
Там находилась моя семья, и множество других беженцев из Шуши. В здании средней
школы им выделили место для временного жилья. Когда я подошел к кладбищу у
края села, то увидел своих младших братьев, которые играли. Заметив меня, они
бегом пустились в село, чтобы сообщить матери о моем приезде. Так что, когда
я подошел к школе, многие беженцы вышли мне навстречу.
Ровно девять дней мы были вместе, веселились, как бы забыв на время наши потери.
Матери я отдал пачку денег, золотые лиры и шесть николаевских червонцев, что
были у меня. И сказал ей: "Майрик (Майрик (арм.) – матушка), расходуй
бумажные деньги, а золотые держи при себе."
На десятый день я отправился в Саркисашен, повидаться с родственниками, увидеть
моего красавца-коня и встретиться с ребятами. Когда конь мой почуял, что я
пришел, он стал бить ногами и громко ржать. А когда я подошел к нему, стал
меня целовать - тыкаться мордой.
Потом я встретил Ваго и Сурена, и мы пешком направились в часть. Шли при оружии
и разговаривали. Мне показалось, что Сурен какой-то сам не свой, не в настроении.
Я спросил: "Что с тобой, Сурик-джан?" Он помялся, сначала не хотел
говорить, но потом сказал: "Не хотел тебя огорчать, но должен сказать,
что когда я эту сволочь укокошил, ты мне сделал замечание, дескать, зачем я
убил "языка". А что было делать, коли он побежал? Да еще так быстро,
как заяц! А если бы он ушел, что бы тогда мне сказал?"
На что я ему ответил: "Дорогой Сурик, ты же знаешь, как трудно добыть "языка",
и сколько полезных сведений он может дать, только поэтому я сделал тебе замечание.
Но тут другое дело, и забудь ты про все это. А ты все в душе таишь, нервничаешь
напрасно. Прошу тебя, забудь и все". И я его троекратно и крепко поцеловал.
После этого он заметно повеселел и мы пошли дальше. Так мы и дошли вовремя,
без опоздания в расположение нашего батальона.
